События развивались так. Утром Лида спросила его, откуда он меня знает. Он сказал, общались насчёт татуировки. Даже не соврал. Потом ушёл, а она задумалась. Её в тот день фотографировали на Волковском кладбище (она любит камеру, иногда за деньги) до вечера записей нет. Вечером, пришед, уселась в креслице, помялась, потёрлась, покусала ручку, вспомнила о железе, которое куют горячим, и… позвонила сама. Предложила свободные отношения. Смысл: мозги не еби, еби так же. Ну, то есть я сказала бы так, а Лида развила это на добрых полстраницы. “Что такое свободные отношения? – спрашивала бумагу. – Возможность избежать слияния, что губит всякую пару. Чем больше слияние, тем меньше интерес. Интересны чужаки, непонятные, тебе не принадлежащие”. Звучит так, будто она, сама себе не веря, пыталась себя в этом убедить. Венц оценил: “Занятное предложение”, – и сославшись на занятость, сказал, что перезвонит. Два слова, сказанные при мне. Вон, значит, кому. Пока Лида сидела дома, вся в мыслях, мы с ним напились в баре, меня прижали к стенке и чудом ни изнасиловали. Я заговорила о равенстве. Удалилась, гордая своим самоконтролем. Венц перезвонил Лиде и сказал: “Давай”. Она, на седьмом небе от счастья, занялась переводом, а я, задёрганная до хруста, укатила в Гатчину, к знакомым, курить свежепривезённую афганку. Чем занимался Венц, одному Венцу известно. Вот и почитаем, что он такое. Раз уж начала, надо выяснить. Цель какая? Спрятаться от птицы: безумия. Перелистываю страницу.
Глава IV. Или с тобой, или ни с кем
And who’s that stranger walking in my dreams
And whose that stranger cast a shadow 'cross my heart
And who’s that stranger, I dare speak his name
Richard Thompson – Dad’s gonna kill me
Манфред, говорит Лида, Каин, говорит Лида, и через слово поминает Байрона. Модно нынче влюбляться в байронических мальчиков. Не одна Ананасова их воспела. Я думаю: маркиз, это не про вас, де Сад, не про нас, маркиз, солнышко. Мы таких Жюстин, обоих полов, пачками имели, хоть бы одну кто защитил.
Лида, ослеплённая, пишет: вечные моменты – это когда бог, сделав паузу в творении, отошёл покурить. Осталось понять, висит ли наш мир в галерее, или заброшен, непризнанный, где-нибудь на чердаке.
Бог, говорит маркиз, зол, нет над нами бога. Как нет и не было отца.
Он говорит: не парься. Он говорит, ей говорит: только не воспринимай всё это слишком серьёзно. Она поддакивает и растекается воображением по древу. Он говорит, мне говорит: поехали со мной, заебала. Я закатываю глаза: несмешная шутка, шути другую. Её подошвы упираются в стенки лифта, на весу, юбка-клёш, удобно. Мои ботинки чешутся его яйцами, под улыбочкой, про себя.
Её юбка задирается на заброшке, колени на железной сетке, она едет по полу за волосы, сидит на окне с рукой на горле, туда, назад, над окном, прогнувшись. Упасть ей мешает, кроме своих раздвинутых ног, только его рука. Высота – ну, по меркам хрущевок, этаж десятый, не меньше, руины завода. Я, под конец рабочего дня, курю косяк с Лёхой, под вытяжкой, с закрытой дверью, обсуждается акварельная техника и сад Моне. Нос как будто обрублен, нос шире, рот тоньше, рот в покое. Длинноволосый, растрёпанный, чёрный человек у порога Кащенко. Чёрные Лёхины глаза видят больше, чем светлые глаза Венца. Он смотрит в собеседника, не слушая его ложь.