Темно-фиолетовые доспехи мужчины пропали. Теперь на нем была такая же одежда, как на всех окружающих. Наконец открылось его таинственное лицо. К огромному удивлению мальчика, мучителем оказался молодой юноша, лет двадцати или двадцати пяти. Забрало шлема скрывало очень приятную внешность, хоть и отталкивающую при более тщательном рассмотрении. Его глаза были налиты алой краской, брови постоянно подняты вверх, а скулы сжаты. Единственное, что выделяло его из толпы — золотое кольцо, продетое через нижнюю губу. Жизнь сурова! Во что она превратила такую красоту.
— Мы перенеслись назад во времени примерно на две тысячи лет. Вот какой прекрасный был мир, пока не деградировал из-за человеческого тщеславия. Выбравшись из дна Марианской впадины, ты, наверное, думал, что теперь сможешь преодолеть все что угодно: любую боль, любые унижения и тому подобное. Но, к твоему разочарованию, я не настолько глуп и не лишен воображения, чтобы действовать на тебя столь примитивными способами. Боль — далеко не единственная вещь, способная сломить человека. Сегодня будем тренировать в тебе безжалостность. Для лучшего убийцы в мире очень важно не слышать голос совести. Поэтому сначала убей-ка одного человека. Выбери кого захочешь. За преступление тебе ничего не сделают, я сразу же отправлю нас на исходную точку, — отрешенным голосом пояснил юноша, как будто разговаривал сам с собой.
Голубые глаза мальчика помрачнели. Он не решался возразить приказу “наставника”, но для убийства ни в чем не повинных людей его рука никогда не поднимется. И не важно, что все происходящее вокруг — всего лишь иллюзия больного разума. Он с надеждой посмотрел на суровое лицо всемогущего создания. Может, где-то глубоко-глубоко внутри этого бездушного существа теплица малюсенький огонек доброты. Ведь не бывает так, чтобы человек вообще не мог испытывать жалость. Даже в самом прогнившем сердце порой пробуждается сочувствие. К сожалению, надежды Сперо не оправдались. Бог сего мира остался непоколебим.
— Перестань смотреть на меня таким умоляющим взглядом. Мне становится тошно. Ненавижу дураков, думающих, что их страдания обязательно должны вызвать жалость у всех вокруг. Повторяю! Убей или будь убитым. Когда-то тебе все равно придется сделать это, если не хочешь провести вечность в страданиях. Есть бесконечное количество способов, как я могу прикончить тебя. С помощью мысли не проблема внушить тебе такую боль, которую невозможно достичь в реальном мире. Также я в состоянии сберечь тебя от потери сознания или не дать тебе привыкнуть к страданиям. Начну с чего-нибудь простенького, а пока ты будешь мучиться в агонии, придумаю более изощрённый метод. Так что последний раз тебе советую безукоризненно слушаться моих приказов.
— Я не могу выполнить то, о чем ты меня просишь, — с трудом выговорил мальчик, как сын, идущий наперекор своему отцу. — Прости.
— Эти люди не настоящие. У них нет, ни души, ни чувств. Они даже не животные — всего лишь очень реалистичная голограмма. Хотя вряд ли ты знаешь это слово. В любом случае их не нужно жалеть, — настаивал юноша. Он в последний раз попытался применить мягкий метод воспитания.
— Не могу, — боязливо бросил Сперо и опустил взгляд вниз, понимая, что его сейчас ждет.
Относительное добрые эмоции лженаставника мигом перешли в неуправляемый гнев. Алые глаза полностью налились кровью. Было похоже, что красная жидкость вот-вот начнет стекать по его щекам. Поднятые брови нахмурились, создав лабиринт морщин на лбу. Он без слов направился к непослушному ученику. Каждое его движение завязывало петлю страха на горле испуганного мальчика. Раздался оглушительный крик: “Ничтожество!” Все внимание людей устремилось на подозрительную пару чужестранцев. Один держал другого за шкирку и отчитывал его на непонятном для окружающих языке.
— Почему меня заперли именно в тебе? Бесхребетное существо! Больше всего я ненавижу таких, как ты. В тебе нет ни капли гордости. Ты не хочешь никого убивать не из-за каких-то высоких принципом, а потому что боишься. Сопляк! И на мою первую просьбу уничтожить Тимора тебе просто не хватило духа. Я видел глаза остальных горожан, они были полны преданности, но твои пропитаны тошнотворным страхом.