Габриелло уже не сомневался, что молодые люди встречаются так каждую ночь; но не сомневался он и в том, что, несмотря на эти ночные разговоры, Джельсомина была во всех отношениях достойна изображать богиню Целомудрия на колеснице святой Розалии.
На следующий день, когда Гаэтано направлялся на свое обычное свидание, к нему подошла какая-то женщина, закутанная в длинное черное покрывало, и сунула ему в руку маленькую записку. Гаэтано хотел было расспросить вестницу, но она приложила поверх своего покрывала палец к губам, требуя хранить молчание, и удивленный Гаэтано позволил ей уйти, даже не попытавшись ее удержать.
С минуту Гаэтано неподвижно стоял на месте, переводя взгляд с записки на удалявшуюся женщину в покрывале и с женщины в покрывале — на записку; затем, быстро подойдя к статуе Мадонны, перед которой горела лампада, он прочел или, точнее, проглотил несколько строк, составлявшие послание. Это было признание в любви, но вместо подписи под ним значились лишь следующие слова, оказавшие, впрочем, на Гаэтано поистине магическое воздействие: "Одна из самых знатных дам Сицилии".
Кроме того, в записке было сказано, что, коль скоро молодой человек готов ответить на эту любовь, он встретит на следующий день, в тот же час и на том же месте, ту же самую женщину в покрывале, и она отведет его к незнакомке, вынужденной из-за обуревающего ее страстного чувства сделать навстречу ему этот странный шаг.
Пока Гаэтано читал эту записку, лицо его озарилось горделивой радостью. Он поднял голову, покачал ею и вздохнул с видом человека, который внезапно, в ту минуту, когда он меньше всего это предполагал, достиг долгожданной цели; затем, хотя было уже за полночь, рыбак постоял еще немного в раздумьях, скрестив руки, перед статуей Мадонны, снова прочел записку, сунул ее в боковой карман куртки и пошел по улице, которая вела к дому Джельсомины.
Хотя условный сигнал еще не прозвучал, бедная девушка уже стояла у окна; впервые с тех пор как Гаэтано объяснился Джельсомине в любви, он заставлял ее ждать.
Наконец, молодой человек появился; однако он был отнюдь не таким нежным и предупредительным, как обычно, а скованным, неловким и озабоченным. Джельсоми-на, заметившая его тревогу, раз десять спросила у своего возлюбленного, что за мысль не дает ему покоя. Гаэтано ответил, что ему нездоровится, что он плохо себя чувствует и что если завтра ему не станет лучше, то, возможно, он не придет вообще.
Перед лицом этой угрозы Джельсомина забыла обо всем на свете; наверное, Гаэтано и в самом деле был серьезно болен, раз у него не хватало сил даже на то, чтобы встретиться со своей Джельсоминой, с которой он встречался уже год; правда, молодой человек сказал ей, что, пожалуй, он настолько привык чувствовать себя совершенно здоровым, что преувеличивает испытываемые им боли, и в любом случае обещал сделать все возможное, чтобы прийти к ней на следующий день в обычное время.
Молодые люди расстались; впервые Джельсомина закрыла окно, ощущая дотоле неведомую ей тоску. Гаэтано же, напротив, по мере того как он все дальше уходил от Джельсомины, испытывал облегчение и дышал свободнее. Рыбак еще не привык притворяться, и его мучила собственная неискренность.
На следующий день, в тот же час и на том же месте, Гаэтано встретил молодую женщину; увидев ее, он почувствовал, как вся кровь прихлынула к его сердцу, и ему показалось, что он вот-вот задохнется. Женщина подошла к рыбаку и сказала:
— Ну что?! Ты готов?
— Твоя госпожа молода? — спросил ее Гаэтано.
— Ей двадцать два года.
— Твоя госпожа красива?
— Как ангел.
Последовала недолгая пауза, в течение которой добрый и злой гении Гаэтано вели в его сердце ожесточенную борьбу; в конце концов злой гений одержал верх.
— Я иду за тобой, — сказал Гаэтано.
Женщина в покрывале тотчас же пошла впереди, а Гаэтано последовал за ней.
Провожатая Гаэтано свернула на улицу Македа и оставила позади три четверти ее длины; затем она остановилась перед дивным palazzino[57], достала из кармана ключ, открыла дверь, которая вела на лестницу, где все лампы были старательно потушены, велела Гаэтано следовать за ней, держась за конец ее покрывала, и преодолела вместе с ним примерно двадцать ступеней, а затем впустила его в полутемную прихожую и прошла через роскошную гостиную; после этого, открыв дверь в комнату, из которой на красавца-рыбака повеяло приятным и душистым ароматом, свидетельствующим о том, что это будуар красивой женщины, она сказала:
— Сударыня, это он.
— О Боже! Терезита, — послышался нежный голос, в котором слышался неподдельный испуг, — я ни за что не посмею с ним встретиться.
— Почему же, сударыня? — спросила Терезита, войдя в комнату и оставив открытой дверь, чтобы Гаэтано мог видеть ее госпожу, полулежавшую в самом восхитительном дезабилье, какое только можно себе представить, на кушетке. — Почему же?
— Лучше ему не любить меня!
— Не любить вас, сударыня! — вскричал Гаэтано, устремляясь в комнату. — Не любить вас! Неужели вы сами в это верите, и разве такое возможно, когда вас видишь? О! Ничего не бойтесь, ничего не бойтесь, сударыня! Я весь к вашим услугам.
С этими словами Гаэтано опустился на колени перед молодой женщиной, закрывшей лицо руками как бы в последнем порыве стыдливости.
Терезита вышла, оставив молодых людей наедине.
Следующий день оказался для несчастной Джельсоми-ны печальным: она впервые в жизни страдала от любви. Джельсомине казалось, что солнце никогда не зайдет; наконец настал вечер, стемнело; потянулись томительные, бесконечные часы; однако время все-таки шло. И вот пробило полночь.
Бедная девушка не решалась открыть окно; наконец послышался условный сигнал, она бросилась к жалюзи и просунула сквозь перекладины сразу две руки, стараясь нащупать руки Гаэтано. Гаэтано стоял на своем обычном месте, но был холодным и напряженным. Испугавшись, что он может себя выдать, молодой рыбак попытался снова говорить с девушкой на том самом языке любви, к которому она была им приучена, но его голосу недоставало убежденности, покоряющей женские сердца, а его словам не хватало душевной теплоты, воодушевляющей их; Джельсомина инстинктивно чувствовала, что ей грозит какое-то страшное несчастье, и она отвечала молодому человеку не иначе как рыдая. Когда Гаэтано увидел эти слезы, скатывавшиеся с лица Джельсомины на его собственное лицо, в душе у него на миг вспыхнуло прежнее чувство. Поддавшись его влиянию, девушка дала себя обмануть. Джельсомина сама попросила у Гаэтано прощения и стала винить себя в том, что она беспокойна, требовательна и ревнива. Гаэтано вздрогнул, услышав это последнее, впервые прозвучавшее в их разговоре слово, ибо ему было понятно, что он не сможет долго обманывать Джельсомину, привыкшую видеть его каждую ночь.
Поэтому молодой человек начал искать повод для ссоры.
— Вы жалуетесь на меня, Джельсомина, — сказал он, — тогда как это мне пристало на вас жаловаться.
— Вам... вам жаловаться на меня! — вскричала девушка. — Что же я вам такое сделала?
— Вы меня не любите.
— Я вас не люблю?! Вы сказали, что я, я вас не люблю?! Господи, он говорит, что я его не люблю!
Девушка подняла свои мокрые от слез глаза к небу, как бы призывая его в свидетели того, что никто и никогда не слышал более несправедливого обвинения.
— По крайней мере, — продолжал Гаэтано, чувствуя себя неловко из-за того, что ему приходится отстаивать утверждение, ложность которого он в глубине души сознавал, — по крайней мере, вы не любите меня так, как мне бы того хотелось.
— И как я могла бы любить вас сильнее, чем люблю? — спросила девушка.
— Разве это настоящая любовь, — продолжал Гаэтано, — если вы отказываете в чем-либо любимому человеку?
— В чем я вам когда-нибудь отказывала? — простодушно спросила Джельсомина.
— Во всем, — ответил Гаэтано. — Давать лишь наполовину — это значит отказывать во всем.
Джельсомина покраснела, ибо она поняла, чего требует от нее возлюбленный.
Затем, после недолгой паузы, в течение которой девушка размышляла, а молодой человек нетерпеливо ждал ответа, она сказала: