Бросив на стул кошелек, в котором лежали пять или шесть унций и столько же пиастров, она сказала:
— Держите, вот все, что у меня есть; возьмите это. Я благодарю вас.
Джельсомина ушла, не захотев слушать ничего из того, что говорил ей еврей.
Вечером, в десять часов, она, как всегда, поцеловала старого Марио, который уже лежал в постели, и, вернувшись к себе, закуталась в длинное черное покрывало; затем, в одиннадцать часов, она тихо проскользнула в коридор, заглянула сквозь замочную скважину в спальню отца и убедилась, что свет там уже не горит. Поскольку эта темнота свидетельствовала о том, что старик уснул, девушка осторожно открыла входную дверь, взяла ключ, чтобы вернуться обратно по своему усмотрению, и ушла.
Десять минут спустя Джельсомина уже стояла на улице Македа, спрятавшись за одной из колонн дворца Джарди-нелли, напротив дома № 140.
За несколько минут до полуночи она увидела, как к двери подошел мужчина в плаще. Она узнала его с первого взгляда: это был Гаэтано. Девушка прислонилась к колонне, чтобы не упасть.
Гаэтано прошел туда и обратно, как он обычно делал, когда приходил к ней. Вскоре, после того же сигнала, от которого ее собственное сердце столько раз принималось биться чаще, дверь открылась, и Гаэтано скрылся из вида.
Джельсомина подумала, что она сейчас умрет, но ревность придала ей силы, которой та же самая ревность ее лишила. Она села на ступенях дворца и, скрытая в тени, которую отбрасывали колонны, стала ждать.
Прошло несколько часов; девушка отсчитывала их один за другим. Когда пробило три часа, дверь снова открылась и появился Гаэтано; его сопровождала женщина в пеньюаре из белого муслина. Сомнений больше не было: Джельсомину предали.
К тому же, словно Бог решил одним ударом лишить бедняжку всякой надежды, любовники дали ей время убедиться в ее несчастье. Ни тот, ни другая никак не могли расстаться. Их прощание длилось почти полчаса.
Но вот Гаэтано ушел и дверь закрылась. Джельсомина, стоявшая на ступенях дворца, напоминала мраморную статую. Наконец, точно оторвавшись от своего пьедестала, девушка сделала несколько шагов вперед, но ее ноги подкосились; она попыталась крикнуть, но голос ей изменил, и со сдавленным криком, даже не долетевшим до Гаэтано, она упала на мостовую, растянувшись во весь рост.
Придя в чувство, Джельсомина обнаружила, что она сидит на ступенях дворца Джардинелли. Какой-то человек подносил к ее лицу нюхательную соль: это был все тот же еврей.
Джельсомина смотрела на этого человека, испытывая ужас: он казался ей злым духом, упорно стремившимся погубить ее. Девушка начала рыться в карманах в поисках денег, чтобы заплатить ему за хлопоты; убедившись, что ее поиски напрасны, она сказала:
— У меня при себе ничего нет. Я пришлю вам вознаграждение.
— Завтра я сам приду за наградой, — ответил еврей.
— Не приходите! — вскричала Джельсомина, отшатнувшись от него. — Вы внушаете мне ужас!
И тогда еврей, рассудив, что сейчас не время снова делать свои предложения, рассмеялся и позволил ей спокойно уйти.
Джельсомина воспользовалась свободой, предоставленной ей евреем, и стала удаляться быстрым шагом. Вскоре она оказалась возле своего дома. Она пришла туда, ни разу не оглянувшись назад, не глядя по сторонам. Девушка была точно в бреду: какие-то призрачные видения проносились у нее перед глазами, а в ушах стоял какой-то странный шум.
Джельсомина попыталась открыть дверь, но не смогла найти замочную скважину; она решила, что сходит с ума, и, моля Бога пощадить ее, легла на каменную скамью, стоявшую под окном.
В пять часов утра старый Марио вышел из дома, чтобы открыть ставни, и увидел свою дочь.
Она не была в обмороке, но у нее был неподвижный взгляд, судорожно сжатые руки, а ее зубы стучали так, будто она только что побывала в ледяной воде.
Отец хотел было расспросить Джельсомину, но она ничего не отвечала. Поскольку еще только начало светать, девушку никто не видел. Он взял дочь на руки, как ребенка, и отнес старой Ассунте, которая раздела ее и уложила в постель; при этом Джельсомина совершенно не противилась и не произнесла ни слова.
Как только она оказалась в постели, у нее началась горячка; Марио собрался послать за врачом, но Джельсомина сказала, что не желает никого видеть, кроме своего духовника фра Леонардо.
Фра Леонардо пришел и беседовал с девушкой более часа. Когда он вышел из комнаты Джельсомины, ее старый отец принялся расспрашивать исповедника, но тот не мог ничего сказать; он печально покачал головой, и на все вопросы, заданные стариком, ответил лишь, что Джельсомина — это святая.
Вслед за духовником явился еврей; он сказал Марио, что ему стало известно о болезни Джельсомины, и, поскольку в его распоряжении имеется множество тайных снадобий, он ручается вылечить девушку, если отец соблаговолит впустить его к больной.
Старик послал кормилицу спросить у Джельсомины, желает ли она принять еврея, называющего себя врачом; Джельсомина попросила старую Ассунту описать мужчину и, узнав своего мучителя, ответила: "Кормилица, скажи этому человеку, чтобы он пришел завтра в это же время".
На следующий день еврей не преминул явиться на свидание, но, когда он спросил у старого Марио, где его дочь, тот ответил ему, заливаясь слезами, что сегодня утром Джельсомина стала послушницей в монастыре Дев Голгофы.
Габриелло рассчитывал, что отчаяние девушки поможет ему погубить ее, но в данном случае уговоры, угрозы и деньги — все это было бессильно; привратница монастыря, с которой он пытался договориться, оказалась неподкупной.
Прошло еще пять дней, и за это время не произошло ничего нового. Между тем закончился срок, назначенный Габриелло, и крайне сконфуженный сводник явился к князю ди Г... Впервые в жизни он потерпел столь сокрушительное поражение.
— Ну, — спросил князь ди Г..., — где же эта девушка?
— Честное слово, ваша светлость, — ответил Габриелло, — вот уже две недели как Бог и дьявол разыгрывают ее в кости, но на этот раз Бог оказался хитрее, и он выиграл.
— Значит, ты отказываешься?
— Она укрылась в монастыре Дев Голгофы, и если только мы не заберем ее оттуда силой, я не вижу другого способа заставить ее выйти оттуда.
— Спасибо за совет, но я не хочу ссориться с архиепископом; к тому же это твое дело, а не мое. Ты взялся привести сюда ко мне эту девушку и потерпел неудачу, так что позор падет на твою голову.
— Я надеюсь, что ваша светлость сохранит мой позор в тайне, — произнес Габриелло, испытывавший глубочайшее унижение.
— В тайне?! — вскричал князь. — Ах вот как, в тайне! Напротив, я стану повсюду говорить, что я возжелал какую-то девку, гризетку, жалкую работницу и предоставил тебе полную свободу действий в расходовании денег, но, несмотря на все это, ты потерпел неудачу.
— Стало быть, ваша светлость желает меня погубить! — вскричал Габриелло, придя в отчаяние.
— Нет, но я хочу, чтобы всем стало известно, насколько можно доверять твоему слову: это небольшое возмещение, право на которое я за собой оставляю.
— Итак, ваше сиятельство решили меня опозорить?
— Решил окончательно и бесповоротно.
— А что, если я не совсем потерял надежду?
— Что ж, это другое дело.
— А что, если бы я попросил у вашего сиятельства три месяца, чтобы испробовать другое средство?
— Я даю тебе полгода.
— И в течение этого полугода ваше сиятельство будет держать в секрете мою первую неудачу?
— Я буду хранить молчание; как видишь, я ставлю тебя в благоприятные условия.
— Да, ваше сиятельство; к тому же, теперь это уже не вопрос денег, а дело чести: я добьюсь успеха или покрою себя позором.
— Значит, через полгода?
— Может быть, даже раньше, но не позже.
— Прощайте, синьор Габриелло.
— До свидания, ваше сиятельство.
Габриелло вернулся домой; во время беседы с князем ди Г... его осенила блестящая мысль, которую следовало тщательно обдумать. Весь день и всю ночь сводник рассматривал ее со всех сторон; на следующий день он начал воплощать ее в жизнь.
Утром Габриелло явился в келью фра Леонардо и бросился к его ногам, называя себя великим грешником и поясняя, что на него снизошла Божья благодать и он обращается к священнику, дабы тот поддержал его на истинном пути, вне которого он так долго блуждал.