"Naccui in Tunisi re, venuto a sorte in Palermo, Abbraciai la santa fede.
La fede e il viver bene salva mi in morte.
Don Filippo d'Austria, re di Tunizzi,
Mori a Palermo. — 20 settembre 1622".[60]
Помимо ниш, уготованных для простых смертных, и ящиков, предназначенных для аристократии, существует еще одно ответвление этой гигантской усыпальницы в форме креста, образующее нечто вроде отдельного склепа: это место погребения палермских дам высшего света.
Именно в этом склепе у смерти самый отвратительный вид, ибо она предстает здесь самой принаряженной; трупы, лежащие под стеклянными колпаками, покоятся в своих самых роскошных одеждах: женщины — в бальных или придворных туалетах; девушки — в белых платьях и девичьих венках. Невыносимо видеть эти лица в украшенных лентами чепцах, эти иссохшие руки, выглядывающие из рукавов голубых и розовых атласных платьев, с костлявыми вытянутыми пальцами в перчатках, которые им чересчур велики, и эти обутые в тафтяные башмачки ноги, сухожилия и кости которых просвечивают сквозь ажурные шелковые чулки. Один из таких трупов, на который было страшно смотреть, держал в руке пальмовую ветвь, и на основании его смертного ложа была начертана следующая эпитафия:
"Saper vuoi di chi giace, il senso vero: Antonia Pedoche, fior passeggiero. Visse anni xx e mori a xxv settembre 1834[61]".
Другой труп, не менее жуткого вида, погребенный в крепдешиновом платье, с венком из роз и кружевной подушкой, принадлежал синьоре Д.Марии Амальди э Вентимилья, маркизе ди Спатаро, скончавшейся 7 августа 1834 года в возрасте двадцати девяти лет. Этот труп утопал в живых цветах; сторож-капуцин, которого мы стали расспрашивать, сказал нам, что эти цветы меняет каждый день барон П..., который любил синьору. Только необычайно сильная любовь могла выносить на протяжении двух лет подобное зрелище.
Мы находились в этих катакомбах примерно два часа и, как нам казалось, осмотрели все что только можно, как вдруг сторож сказал нам, что он приберег для нас напоследок нечто еще более любопытное. Мы с тревогой спросили, что это может быть, полагая, что нам довелось побывать у крайних пределов уродства, и узнали, что, после того как мы увидели трупы, пришедшие в состояние полного обезвоживания, нам предстоит увидеть те, какие еще только сохли. Мы зашли уже слишком далеко по этой чудной дороге, чтобы отступать, и потому сказали сторожу, что он может идти дальше и что мы готовы следовать за ним.
Сторож зажег факел и, сделав примерно дюжину шагов по одному из коридоров, открыл небольшой, совершенно темный склеп и первым вошел туда с факелом в руке. И тогда в красноватом свете этого факела мы увидели одно из самых омерзительных зрелищ на свете: это был совершенно голый труп, привязанный к какой-то железной решетке; босые ноги, руки и челюсти были связаны, дабы не допустить, насколько это возможно, чтобы сухожилия этих различных частей его тела сокращались; под ним бежал ручеек ключевой воды, благодаря чему происходило высушивание, продолжающееся обычно в течение полугода; по прошествии этого срока покойник превращается в мумию, его снова одевают и укладывают на место, где он будет лежать до дня Страшного Суда. В катакомбах — четыре подобных помещения, в каждом из которых могут уместиться три-четыре трупа; их называют гноил ьня ми...
Именины обитателей этого могильника, как и прочих мертвецов, полагается праздновать; в такой день их одевают в чистое белье, облачают в нарядные платья и окружают букетами, а затем двери катакомб открывают для родных и друзей. Однако некоторые мертвецы остаются в своих монашеских одеяниях и хранят угрюмый вид. Родственники, догадывающиеся о том, что их удручает, торопятся спросить, не нужно ли им что-нибудь и не получат ли они удовольствие от одной или двух месс. Покойники подают знак кивком или жестом, что желают именно этого. Родственники оплачивают определенное количество месс в монастыре, и, если этих денег достаточно, то на следующий год они с удовлетворением замечают, что бедные страдальцы украшены цветами и нарядно одеты, очевидно, в знак того, что они покинули чистилище и теперь наслаждаются вечным блаженством.
Не является ли все это невероятным надругательством над самыми святыми понятиями? И разве наши могилы не с большим благоговением возвращают земле тела, которые сотворены из праха и которым суждено снова обратиться в прах?
Признаться, я с радостью снова увидел свет, солнце, небо и цветы; мне показалось, что я проснулся после жуткого кошмара, и, хотя мне не пришлось дотрагиваться ни до одного из обитателей этого скорбного жилища, меня словно преследовал трупный запах, от которого совершенно невозможно было избавиться. Подъехав к городским воротам, наш кучер остановился, чтобы пропустить дорожные носилки; перед ними шел какой-то человек с колокольчиком, а за ними следовали еще двое носилок: в монастырь капуцинов везли очередной труп. Этот способ перевозки усопших — в портшезе, сидящих, разодетых и накрашенных — показался мне достойным всего остального. Одни носилки, следовавшие за первыми, занимал кюре, а другие — ризничий.
В тот день меня ждал один из самых скверных в моей жизни обедов, но не потому, что в гостинице скверно кормили, а потому, что меня преследовала картина, увиденная в катакомбах: мертвец, которого сушат на решетке. Что касается Арами, то он принимал пищу как ни в чем не бывало.
После обеда мы поехали в театр; двое самых влиятельных сицилийских вельмож стали антрепренерами и сумели собрать довольно неплохую труппу; в тот день играли "Норму", этот шедевр Беллини.
Я уже неоднократно слышал о привычке сицилийцев переговариваться жестами, стоя на противоположных концах площади или сидя вверху и внизу какого-нибудь зала; это искусство, по сравнению с которым язык глухонемых не более чем азбука, восходит, если верить легендам, к тирану Дионисию: под страхом сурового наказания он запретил собрания и разговоры, вследствие чего его подданные начали искать способ общения, который мог бы заменить речь. Во время антракта я наблюдал весьма оживленные беседы, которые вели музыканты оркестра и зрители, сидевшие в ложах; особенно отличился в этом отношении Арами: он увидел в литерной ложе одного из своих друзей, с которым ему не приходилось видеться уже три года, и тот принялся рассказывать ему при помощи глаз, а порой и рук, какие-то истории, по-видимому в высшей степени интересные, судя по тому, как всплескивал руками наш спутник. Когда беседа подошла к концу, я спросил у Арами, нельзя ли мне узнать, что за события, похоже, так сильно его взволновали.
— О Господи! — ответил он. — Тот, с кем я разговаривал, это один из моих добрых друзей; его не было в Палермо три года, и он рассказал мне, что женился в Неаполе, а затем вместе с женой путешествовал по Австрии и Франции. Во время этого путешествия жена родила ему дочь, которую он, к несчастью, потерял. Он прибыл вчера на Сицилию пароходом, но жена, сильно страдавшая от морской болезни, слегла, поэтому он пришел в театр один.
— Дорогой мой, — сказал я Арами, — если вы хотите, чтобы я вам поверил, вам придется сделать мне одно одолжение.
— Какое?
— Во-первых, не отходить от меня весь вечер, чтобы я был уверен, что вы не дадите наставлений своему другу, а во-вторых, когда мы встретимся с ним в фойе, попросить его повторить вслух все то, что он рассказал вам без слов.
— Охотно, — промолвил Арами.
Занавес снова поднялся; после того как второе действие "Нормы" закончилось, занавес опустился и актеры, как водится, вышли поклониться, мы отправились в фойе и встретились там с путешественником.
— Друг мой, — сказал ему Арами, — я не совсем понял, что ты хотел мне сказать; сделай одолжение, повтори это снова.
Путешественник повторил свой рассказ слово в слово, не прибавив ни слога к тому, что перевел мне Арами из его языка жестов. Это было настоящее чудо.
Полгода спустя мне довелось наблюдать еще один пример подобной способности безмолвного общения; дело было в Неаполе. Я прогуливался с одним молодым человеком из Сиракузы, и мы прошли мимо какого-то часового; этот солдат и мой спутник обменялись несколькими ужимками; в любое другое время я бы их даже не заметил, но теперь обратил на них внимание, помня о предыдущих примерах, которые мне довелось видеть.