Пора было положить конец временам междуцарствия; новый папа мог видеть из окон своего дворца в Ватикане сарацин, бродивших по окрестностям Рима. Урбан IV не только запретил им показываться в городе, но и, относясь к ним так же, как к их собратьям из Африки и Сирии, объявил против них крестовый поход. Поговаривали даже, что, облачившись в доспехи и скрыв лицо под шлемом, он занял место среди рыцарей и, присовокупив острие меча к силе слова, собственноручно отбросил сарацин за пределы папской столицы.
Но Урбан был не таким человеком, чтобы на этом останавливаться. В одно и то же время Манфред узнал, что его солдаты изгнаны из города и что ему приказано предстать перед папой, чтобы отчитаться в своих связях с сарацинами, в мотивах своего упорного стремления совершать святые таинства в запретных местах, а также в причинах казней двух или трех своих подданных — казней, которые в папской булле расценивались как убийства. Манфред, разумеется, посмеялся над этим приказом и отказался подчиниться ему.
После этого Урбан IV обратил свои взоры на Францию, которая была его родиной. Там правил король Людовик Святой. Папа предложил ему Сицилийское королевство для него или одного из его сыновей. Но у Людовика было золотое сердце; он был воплощением благородства, верности и справедливости. Уважая решения святого отца, Людовик в то же время инстинктивно осознавал, что он не вправе принимать корону, которая была законно возложена на голову другого человека и унаследовать которую должен был племянник этого человека. Он выразил свои сомнения папе Урбану IV; тот в ответ написал ему длинное письмо, но так и не смог его переубедить. И тогда папа обратил свои взоры на Карла Анжуйского, брата короля, и послал ему папскую жалованную грамоту.
Карл Анжуйский был одной из мощных фигур XIII века, повидавшего немало железных людей. В ту пору ему было, вероятно, около сорока восьми лет; он был младший брат Людовика Святого, вместе с ним совершил крестовый поход в Египет и вместе с ним был пленен в Мансуре.
Он был женат на Беатрисе, четвертой дочери Раймунда Беренгария, выдавшего замуж трех других своих дочерей: старшую, Маргариту, — за Людовика IX, короля Франции; вторую, Элеонору, — за Генриха III, короля Англии; третью — за Ричарда, герцога Корнуолльского и короля Римлян. Таким образом, после правящих королей Карл Анжуйский был одним из самых могущественных владык на свете, ибо как сын французского короля он владел герцогством Анжуйским, а как супруг Беатрисы получил в наследство графство Прованское.
Помимо прочего, говорит его историк Джованни Вил-лани, это был человек мудрый и осмотрительный в решениях, доблестный и искусный в ратном деле; он был суров и наводил страх даже на королей, ибо был высок в помыслах и стремился к грандиозным начинаниям; ибо ему постоянно сопутствовала удача, а несчастья не могли его сломить; ибо он никогда не изменял своим обещаниям, мало говорил и много делал, почти никогда не смеялся, не любил ни мимов, ни трубадуров, ни придворных льстецов; благочестивостью и серьезностью он напоминал монаха, был ревностным католиком и обладал способностью вершить справедливый суд. Роста он был высокого, телосложения сильного, цвет лица его был смуглый, а взгляд грозный. Как никто другой из знатных вельмож, он, казалось, был создан для королевской власти; облаченный в боевые доспехи, он оставался в седле по двенадцать—пятнадцать часов подряд, не выказывая признаков усталости, спал крайне мало и всегда просыпался бодрым, готовым совещаться или сражаться.
Таков был человек, на которого Урбан IV, испытывавший глубочайшую ненависть к гибеллинам, бросил свой взгляд. Симон, кардинал святой Цецилии, отправился во Францию и от имени папы вручил ему папскую жалованную грамоту.
Карл Анжуйский вернулся к себе, держа в руках эту грамоту и застал свою жену в слезах; эта печаль удивила его тем более, что у Беатрисы в ту пору гостили две ее самые любимые сестры, Маргарита и Элеонора. Увидев мужа, которого она совсем не ждала, Беатриса попыталась скрыть свои слезы, но тщетно. Карл спросил у нее, почему она плачет, но, вместо того чтобы ответить, Беатриса снова разрыдалась. Карл принялся еще более настойчиво допытываться, что с ней произошло, и Беатриса рассказала, что несколько минут тому назад она пошла навестить сестер и, поцеловав их, собралась сесть рядом в такое же кресло, как у них, но королева Англии тотчас же выхватила кресло у нее из рук и сказала: "Вы не можете сидеть в кресле, подобном нашему; возьмите табурет или, самое большее, стул, ибо моя сестра — королева Франции, а я — королева Англии, тогда как вы-то всего лишь герцогиня Анжуйская и графиня Прованская".
На устах Карла Анжуйского промелькнула горькая улыбка, одна из тех редких улыбок, что омрачали, а не озаряли его лицо; поцеловав Беатрису, он сказал ей:
"Ступайте к своим сестрам снова и садитесь в такое же кресло, как у них, ибо, если они королевы Франции и Англии, то вы королева Неаполя и Сицилии".
Однако мало было получить громкий титул, надо было на самом деле завоевать престол, с которым этот титул был связан. Карл собрал подати со своих вассалов из Анжу и Прованса, Беатриса продала все свои драгоценности, за исключением обручального кольца. Святой Людовик, желая, чтобы его брат нашел дело для своего деятельного и предприимчивого ума не во Франции, а где-то на стороне, тоже пришел ему на помощь, и Карлу, благодаря всем этим собранным средствам, а также своим обещаниям, ручательством которым служили его честь и мужество, удалось собрать армию, состоявшую из пяти тысяч конников, пятнадцати тысяч пехотинцев и десяти тысяч арбалетчиков. Между тем, торопясь прибыть в Рим и занять в папском городе должность сенатора, которая была ему предоставлена, он взял с собой только тысячу рыцарей, погрузился на небольшую флотилию из двадцати галер, которая стояла у него наготове, и отплыл в Остию, оставив во главе войска своего зятя Роберта Бетюнского.
Манфред тем временем поместил в устье Тибра графа Гвидо Новелло, своего наместника в Тоскане. Флот графа Гвидо Новелло, под началом которого были галеры, стянутые сюда из Пизы и Сицилии, втрое превосходил флот Карла Анжуйского, но Бог рассудил, что королем станет Карл Анжуйский. Бог простер свою длань и вызвал бурю; эта буря едва не выбросила флот Карла Анжуйского на побережье Тосканы, но она отдалила флот Гвидо Новелло от римских берегов. Карл Анжуйский двигался вперед на своем корабле и высадился в Остии один; затем, сев в лодку всего лишь с пятью или шестью рыцарями, он поднялся вверх по течению Тибра и нашел пристанище в монастыре святого Павла-вне-Стен, скорее как беглец, чем как победитель.
Между тем скончался Урбан IV; однако, продолжая преследовать свою цель даже на смертном одре, он назначил перед смертью двадцать новых кардиналов, заставив их поклясться, что его преемником они сделают кардинала
Нарбоннского, француза, как и он, и к тому же непосредственного подданного Карла Анжуйского. Кардиналы сдержали слово, и Гвидо Фулько, избранный почти единогласно в то самое время, когда он находился с миссией у Карла, взошел на папский престол, взяв имя Климент IV.
Таким образом, Карл мог быть уверен, что его встретят в Риме подобающим образом; однако он желал войти туда со свитой, достойной такого государя, как он. Поэтому, рискуя быть похищенным каким-нибудь отрядом гибеллинов, Карл оставался в монастыре святого Павла-вне-Стен до тех пор, пока галеры, которые он потерял в Тосканском море, также не прибыли в Остию. Карл тотчас же собрал своих рыцарей и 24 мая 1265 года вступил в столицу христианского мира, обретя официальный титул защитника Церкви.