Итоги этого крестового похода известны: Людовик IX, полагавшийся на Бога, во имя которого он взял в руки оружие, высадился на африканском берегу в период страшной жары, не желая ждать, как советовал ему брат, дождей, способных умерить этот зной. В армии началась чума, и христианский герой умер как мученик 25 августа 1270 года.
Карл Анжуйский принял командование армией и приступил к осаде Туниса, но, вместо того чтобы довести мавританского царя до последней крайности, как этого, очевидно, требовали память о брате и интересы Церкви, он заключил с ним мир, при условии, что тот признает себя данником Сицилии, и, направив корабли в сторону своего королевства, вместо того чтобы повести их в Иерусалим, в разгар страшной бури высадился в Трапани. Объявив, что крестовый поход окончен, Карл призвал всех королей вернуться в их государства и сам подал другим пример, взяв курс на Неаполь, столицу своей державы.
Между тем Джованни да Прочида, объездив всю Сицилию и убедившись, что все жители острова, от самых бедных до самых знатных, не изменяют сицилийскому духу, принялся искать на тронах Европы монарха, у которого было больше всего прав и оснований свергнуть Карла Анжуйского с престола Неаполя и Сицилии, и выяснил, что это был Педро Арагонский, зять Манфреда и родственник юного Конрадина, столь жестоко преданного смерти на площади Нового рынка в Неаполе.
И потому Джованни да Прочида отправился в Барселону и застал там короля дона Педро и королеву, его супругу, глубоко опечаленными той потерей, какую понесла их семья.
Однако дон Педро был мудрым государем, действовавшим лишь обдуманно и наверняка; он с большими почестями принял Энрико д'Апиферо, который привез ему перчатку Конрадина, и, хотя после этого решение им, несомненно, было принято, он ограничился тем, что повесил перчатку в ногах своей кровати, между шпагой и кинжалом, но ничего не сказал и ничего не пообещал. Впрочем, дон Педро предложил Энрико д'Апиферо остаться при его дворе, дав при этом обещание, что с ним будут обходиться наравне с самыми знатными вельможами Кастилии, Валенсии и Арагона. Энрико прожил там три года, надеясь, что король дон Педро решится на какой-нибудь враждебный шаг по отношению к Карлу Анжуйскому, но король, невзирая на слезы своей жены Констанции и служившее ему укором присутствие Энрико, больше не заговаривал с ним о целях его приезда; и тогда рыцарь, решив, что дон Педро о нем забыл, удалился, ничего не сказав, и сел на какой-то корабль, отправлявшийся в крестовый поход.
Через некоторое время после того, как он уехал, в Барселону прибыл Джованни да Прочида.
Джованни попросил аудиенции у короля дона Педро и тотчас же ее получил, ибо слава о нем дошла и до Кастилии, где все знали, что он и доблестный воин, и надежный советчик, и великий врачеватель. Джованни рассказал дону Педро обо всем, что он недавно видел своими глазами, и насколько Сицилия готова взбунтоваться. Король Арагонский молча выслушал этот рассказ от начала до конца и, когда Джованни закончил, отвел его в свою комнату и показал ему в качестве ответа перчатку Конрадина, пригвожденную в ногах королевской кровати, между кинжалом и шпагой.
Это был ответ; однако, каким бы красноречивым он ни был, Джованни да Прочида счел его недостаточно понятным. Поэтому несколько дней спустя он добился, чтобы его снова приняли и, держась уже более смело, чем в первый раз, настойчиво попросил дона Педро объясниться яснее. Однако дон Педро, который, по словам его историка Рамона де Мунтанера, был государем, в любом деле думавшим в начале, в середине и в конце, ответил только, что король, прежде чем что-либо предпринять, должен подумать о трех условиях:
1) о том, что может помочь или помешать ему в его начинании;
2) о том, где он найдет деньги, необходимые для его начинания;
3) о том, чтобы полагаться лишь на людей, способных сохранить это начинание в тайне.
Прочида, будучи здравомыслящим человеком, ответил, что он признает справедливость этого правила и что на него можно положиться в отношении этих трех условий, соблюдения которых требует дон Педро.
Таким образом, Педро Арагонский и Джованни да Прочида и на этот раз ни о чем не договорились; на следующий день после этого свидания Джованни да Прочида сел на какой-то корабль, не сказав, ни куда он направляется, ни когда вернется.
Положение короля дона Педро было и в самом деле сложным, и у него были основания для беспокойства относительно всех трех указанных им пунктов.
Запад не мог предоставить королю Арагонскому ни одного союзника для борьбы против Карла Анжуйского; его казна была пуста, и, если бы малейшие сведения о том, что он замышляет свергнуть короля Сицилии, выплыли наружу, то папы, поддерживавшие Карла, не преминули бы отлучить дона Педро от Церкви, как они поступили с Фридрихом, Манфредом и Конрадином. А ведь все трое кончили весьма плачевно: Фридрих погиб от яда, Манфред — от меча, Конрадин — на эшафоте.
К тому же, существовала весьма тесная связь между королем доном Педро и королем Филиппом Смелым, его зятем. Когда дон Педро был еще почти ребенком, он явился ко двору французского короля, где его приняли с большими почестями и где он оставался два месяца, принимая участие во всех играх и турнирах, проводившихся по случаю его приезда. За эти два месяца оба принца настолько сблизились, что поклялись друг другу верой и честью, что они никогда не станут вооружаться один против другого ради кого бы то ни было на свете, и в подтверждение этой клятвы причастились одной и той же просфорой.
До сих пор эта дружба оставалась нерушимой, и нередко, в знак этой дружбы, король Арагонский имел в одном углу щита, висевшего у седла его лошади, герб Франции, а в другом — герб Арагона; так же поступал и король Франции.
Так разве объявить войну Карлу Анжуйскому, дяде короля Филиппа, не означало первым нарушить все данные клятвы?
Однако, в то время, когда все эти вопросы, казалось, было невозможно уладить, Бог позволил, чтобы они, к величайшему благу Сицилии, разрешились сами собой.
Михаил Палеолог, великий коннетабль и великий доместик греческого императора, правившего в Никее, только что низложил императора Иоанна IV, выколол ему, как водится, глаза, а затем, двинувшись на Константинополь, изгнал оттуда франков, правивших там с 1204 года, то есть на протяжении пятидесяти шести лет.
В ту пору императором латинян был Балдуин II, сын которого Филипп был женат на Беатрисе Анжуйской, дочери неаполитанского короля.
Карл Анжуйский, избавившийся от двух своих соперников и убедившийся в том, что в обоих его королевствах более или менее воцарился мир, обратил свои взоры на Восток и, возмечтав о гигантском франкском королевстве, которое опоясывало бы половину Средиземного моря, заключил союз с государями Морей и решил свергнуть Палеолога с престола. Вследствие чего, к величайшему ужасу греческого императора, Карл Анжуйский принялся готовить множество кораблей и галер к походу, призванному, как он во всеуслышание говорил, вновь посадить его зятя Филиппа на константинопольский трон.
Михаил Палеолог, со своей стороны, принялся ограждать себя от возможного вторжения; он стал взимать налоги и набирать войска по всей империи, строить корабли и чинить гавани; однако, несмотря на все эти меры предосторожности, он не чувствовал себя в безопасности, ибо знал, с каким грозным врагом ему предстоит иметь дело; и тут ему неожиданно доложили, что один францисканский монах, прибывший с Сицилии, просит принять его по какому-то чрезвычайно важному делу.
Император тотчас же приказал привести его, и, когда этот приказ был исполнен, Палеолог и незнакомец оказались лицом друг к другу.
Император был подозрительным, как и все греки, поэтому, держась на расстоянии от монаха, он спросил:
— Святой отец, что вам от меня нужно?
— Благороднейший император, — ответил монах, — прошу вас во имя Господа Бога позволить мне пойти вместе с вами в какое-нибудь укромное место, где никто не услышит того, что я собираюсь вам сказать.