Этот монастырь, где, по замыслу его благочестивого основателя, бенедиктинцы были обречены жить, первыми подвергаясь губительным извержениям вулкана, который им надлежало заклинать своими молитвами, ныне представляет собой лишь развалины. Лучше всего сохранилась часовня и достопамятная трапезная, где граф фон Ведер, этот новоявленный Фауст, присутствовал на шабаше Гаэтано-Мефистофеля. Плато, возвышающееся над монастырем, представляет собой не что иное, как вулканическую массу, которая разделена глубокими впадинами и с высоты которой видны расположенные под ним уступами потухшие вулканы.
Было четыре часа дня; в половине пятого нас ждал обед в доме нашего гостеприимного хозяина, г-на Джемелларо, и мы отправились в обратный путь тем более поспешно, что после скудного утреннего завтрака были в высшей степени предрасположены ко второй трапезе. Войдя в дом, мы увидели, что стол уже накрыт; таким образом, нам удалось превосходным образом уловить тот быстротечный и исключительный момент, когда человеку не приходится ждать и когда, тем не менее, он не заставляет ждать других.
Господин Джемелларо был одним из тех ученых, какие мне нравятся, ученых-экспериментаторов, питающих отвращение ко всяким теориям и рассуждающих лишь о том, что они сами видели. В течение всего обеда разговор вращался вокруг горы нашего хозяина. Я говорю "гора нашего хозяина", ибо г-н Джемелларо вполне убежден, что Этна принадлежит ему, и он бы весьма удивился, если бы в один прекрасный день его величество король Обеих Сицилий стал бы оспаривать у него какую-нибудь ее часть.
Другим потухшим вулканом, который г-н Джемелларо считал самым великим и прекрасным после Этны, был Наполеон, вызвавший за четырнадцать лет своего вторжения в политическую жизнь Европы столько потрясений престолов и падений держав. Наш хозяин мечтал собрать полную коллекцию гравюр, посвященных Наполеону, но я привел его в уныние, заявив, что для этого пришлось бы нагрузить четыре корабля и что все эти гравюры не поместились бы в кратере Монти Росси.
После обеда г-н Джемелларо осведомился о том, какие меры предосторожности мы приняли для подъема на Этну: мы ответили, что эти меры сводятся к купленной нами бутылке рома и двум-трем зажаренным цыплятам. Затем г-н Джемелларо взглянул на нашу одежду и, увидев на Жадене куртку из панбархата, а на мне парусиновую, спросил с легкой дрожью, нет ли у нас рединготов или плащей. Мы ответили, что в данную минуту у нас нет абсолютно ничего, кроме того, что на нас надето. "Вот истинные французы, — пробормотал г-н Джемелларо, вставая, — ни один немец или англичанин не отправился бы в путь в таком виде. Погодите, погодите". Вскоре он принес два теплых плаща с капюшонами, похожих на наши солдатские шинели, и вручил их нам, заверив, что не успеем мы отойти на два льё от Николози, как воздадим должное его предусмотрительности.
Беседа продолжалась до девяти часов вечера, пока в дверь не постучал наш проводник, явившийся вместе с мулами. Мы спросили, удалось ли ему раздобыть что-нибудь съедобное; в ответ он показал четырех худосочных цыплят, из тех, какие водятся только в Италии и даже в таком количестве не стоят одного упитанного полевого голубя. Кроме того, он купил две бутылки вина, хлеб, виноград и груши — с такими запасами можно было отправляться даже в кругосветное путешествие.
Мы сели верхом на мулов и двинулись в путь в темноте, показавшейся нам после хорошо освещенной комнаты беспросветным мраком; однако мало-помалу мы стали различать окрестности благодаря свету несметного числа звезд, которыми было усеяно небо. Первое время, насколько можно было судить по тому, как под нами увязали ногами мулы, наш путь пролегал через пески. Вскоре мы вступили во второй пояс, или пояс лесов, если только произрастающие там редкие, чахлые и корявые деревья достойны именоваться лесом. Мы ехали по нему примерно два часа, уверенно следуя по дороге, по которой нас вел проводник, а точнее, мулы; дорога эта, впрочем, из-за своих бесконечных спусков и подъемов показалась нам крайне неровной. Прошел уже целый час с того времени, когда мы признали точность предсказаний г-на Джемелларо относительно холода и облачились в свои широкие накидки с капюшонами, как вдруг перед нами предстала какая-то лачуга без крыши, возле которой наши мулы сами собой остановились. Мы были ycasa del Bosco или della Neve, то есть Лесного или Снежного дома: его название меняется в зависимости от того, лето стоит или зима. Именно здесь, как сказал проводник, нам предстояло сделать привал. По его предложению мы спешились и вошли в дом. Мы находились на пол пути от casa Inglese[25]; однако, как говорят наши крестьяне, это были еще цветочки.
Лесной дом был лишь прелюдией к унылому пейзажу, ожидавшему нас выше. В этом пристанище без крыши, ставней и дверей не было ничего, кроме четырех стен. К счастью, наш проводник захватил с собой топорик: вскоре он принес нам охапку дров; мы немедленно пустили в ход фосфорную зажигалку и развели жаркий огонь. Читатель поймет, насколько этот огонь был желанным, когда узнает, что маленький карманный градусник, который мы всегда носили с собой, показывал температуру на 18 градусов ниже, чем в Катании.
Как только огонь был разведен, проводник предложил нам лечь спать и, предоставив нас самим себе, ушел, чтобы позаботиться о мулах. Мы попытались последовать его совету, но, будучи настороже, словно мыши, никак не могли сомкнуть глаза. Отсутствие сна мы восполнили несколькими стаканами рома и бесконечными шутками по адресу наших парижских друзей, которые в этот час спокойно пили чай, даже не подозревая о том, что нам предстоит бродить по лесам Этны. Это бдение продолжалось до половины первого ночи; в половине первого проводник велел нам снова садиться на мулов.
Пока длилась эта стоянка, на небе показался молодой месяц, который, каким бы тонким он ни был, отбрасывал немного света. Еще с четверть часа мы продолжали брести среди деревьев, которые с каждым десятком шагов становились все более редкими, пока, в конце концов, не исчезли совсем. Мы вступили в третий пояс Этны и чувствовали это по шагу наших мулов, когда они шли по вулканической породе, когда проходили по шлаку и когда ступали по мху, единственному виду растительности, встречающемуся на этой высоте. Что касается наших глаз, то от них было мало проку: мы видели лишь, что земля временами меняла окраску, и не более того, ибо невозможно было различить каких-либо подробностей в окружающей темноте.
Между тем, по мере того как продолжалось наше восхождение, холод становился все сильнее, и мы мерзли, несмотря на свои теплые плащи. Из-за этого перепада в температуре разговор прервался, и каждый из нас, замкнувшись в себе, чтобы, наверное, сохранить собственное тепло, молча двигался вперед. Я ехал первым и, хотя и не видя почву у себя под ногами, в то же время отчетливо различал справа от нас гигантские откосы и огромные пики, которые высились, подобно исполинам, и черные силуэты которых выделялись на фоне темно-синего неба. Чем дальше мы следовали, тем более причудливые и невероятные очертания приобретали эти призрачные видения; мы прекрасно понимали, что природа не сотворила эти горы такими, и они лишились растительности в результате долгой борьбы. Мы находились на поле битвы титанов и взбирались по Пелиону, водруженному на Оссу.
Окружающий пейзаж был грозным, мрачным и величественным; я видел и в полной мере ощущал красоту этого ночного путешествия, но до того замерз, что у меня не хватало духу открыть рот, чтобы спросить у Жадена, не были ли все эти видения следствием сковавшего меня холода и не пригрезились ли они мне наяву. Время от времени какие-то странные непонятные звуки, не похожие ни на один из привычных нашему уху звуков, раздавались из недр земли, которая, казалось, вздыхала и стонала, как живое существо. В этих звуках слышалось нечто неведомое, зловещее и торжественное, от чего бросало в дрожь. Нередко, заслышав эти звуки, наши мулы резко останавливались, тянулись широко открытыми ноздрями, из которых шел пар, к земле, а затем поднимали головы и принимались жалобно ржать, словно пытаясь сказать, что им понятен этот исполненный величия голос безлюдного пространства, но они не по своей воле пришли сюда и нарушили его таинственное молчание.