Город этот так велик, что может показаться, будто он состоит из четырех огромных городов. Один из них, тот, о котором я уже говорил, — Остров, омываемый двумя гаванями, выдается далеко в море, соприкасается с входами в обе гавани и доступен с обеих сторон. Здесь стоит дворец, принадлежавший царю Гиерону и теперь находящийся в распоряжении преторов. Здесь же очень много храмов, но два из них намного превосходят все остальные: один — Дианы, другой... поражавший своим богатством, — Минервы. На самом краю Острова течет ручей с пресной водой, называемый Аретузой, очень широкий, кишащий рыбой; если бы он не был отделен от моря каменной плотиной, то морские волны вливались бы в него. Второй город в Сиракузах называется Ахрадиной; здесь есть обширный форум, красивейшие портики, великолепный пританей, величественная курия и замечательный храм Юпитера Олимпийского, выдающееся произведение искусства; остальные части этого города, пересекаемые одной широкой продольной улицей и многими поперечными, застроены частными домами. Третий город называется Тихея, так как в этой части города был древний храм Фортуны; в нем есть огромный гимнасий, множество храмов; эта часть города сильно застроена и густо населена. Четвертый город называется Неаполем, так как был построен последним; в самой возвышенной части его находится огромный театр и, кроме того, два прекрасных храма: Цереры и Либеры, а также и очень красивая статуя Аполлона".[30]
Вот что представляли собой Сиракузы при Цицероне — такие, какими их сделали войны с Афинами, Карфагеном и Римом; такие, какими они остались после грабежей, учиненных Берресом. Но древние Сиракузы, Сиракузы Гиерона и Дионисия, словом, подлинный Пентаполь, — отличали куда большая красота, куда большее богатство и великолепие. Они имели восемь льё в окружности и насчитывали миллион двести тысяч жителей, чье непомерное богатство вошло в поговорку, так что о всяком человеке, хваставшемся своими деньгами, говорили: "Все это не стоит и десятой доли состояния сиракузянина". Город обладал войском, состоявшим из ста тысяч солдат и десяти тысяч лошадей, размещавшихся за его стенами; он владел пятью сотнями судов, бороздивших Средиземное море — от Гадесского пролива до Тира, от Карфагена до Марселя. В довершение всего, он располагал тремя гаванями, открытыми для кораблей со всего света: Тротилом, над которым возвышались стены Ахрадины и вдоль которого пролегал древний путь из Ортигии в Катану; Большой гаванью, Sicanum sinus[31] Вергилия, рассчитанной на сто двадцать кораблей; и Малой гаванью, Portus marmoreus[32], которую Гиерон окружил дворцами, а Дионисий украсил мраморными мостовыми; кроме того, чтобы у Сиракуз не было никаких оснований завидовать любому другому городу, соперником они имели Афины, союзником — Карфаген, врагом — Рим, защитником — Архимеда, тираном — Дионисия, освободителем — Тимолеонта.
В шесть часов утра мы сошли на берег в Ортигии. У входа в город нас подвергли множеству формальностей, из-за чего мы потеряли еще полчаса, так что, когда мы оказались в Сиракузе, у нас осталось время лишь на то, чтобы отыскать гостиницу, поужинать и лечь спать, и все визиты пришлось отложить на следующее утро.
У меня было письмо к одному молодому человеку, о ком наш общий друг, рекомендовавший меня ему, рассказывал какие-то чудеса. Это был граф ди Гаргалло, сын маркиза ди Гаргалло, которому Неаполь обязан лучшим переводом Горация, существующим в Италии. Граф был, как мне говорили, остроумным, как современный француз, и гостеприимным, как древний сиракузянин. Эта похвала казалась мне преувеличенной, до тех пор пока я не увидел графа; когда я его узнал, она показалась мне чересчур слабой.
В восемь часов утра я явился к графу ди Гаргалло. Он еще спал. Ему передали от меня письмо и визитную карточку. Граф тотчас же спрыгнул с кровати, прибежал и столь сердечно протянул нам руку, что с этой минуты, как я понял, мы стали друзьями навсегда.
В ту пору граф ди Гаргалло еще ни разу не был в Париже, однако он говорил по-французски так, словно воспитывался в Турени, и знал нашу литературу как человек, специально изучавший ее. С первых же слов, которые произнес хозяин дома, и с первого же его жеста он очень напомнил мне выговором, остроумием и манерами моего доброго и милого Мери, которого он никогда не видел и знал лишь по имени; как видите, граф сделал неплохой выбор.
Он предложил к нашим услугами свой дом, свой экипаж и свою собственную персону; мы поблагодарили его за первое предложение и приняли два других. Чтобы упорядочить наши изыскания, было решено, что нам следует начать с Ортигии, к которой свелась, как уже было сказано, нынешняя Сиракуза, а затем последовательно осмотреть Неаполь, Ахрадину, Тихею и Олимпий.
В то время как мы составляли план своего похода, в доме накрывали на стол, а пока мы завтракали, запрягали лошадей в экипаж. Как видите, это было в высшей степени умелое гостеприимство; к тому же граф, подобно Агафоклу, мог бы в случае необходимости предложить чужестранцам шестьдесят кроватей, ибо у него было пять домов в Сиракузе.
Прежде всего мы посетили музей; он создан в наше время и существует лет двадцать пять-двадцать шесть; к тому же Неаполь имеет обыкновение отнимать у Сицилии лучшее из того, что там находят. Тем не менее в музее Сиракузы осталась прекрасная статуя Эскулапа и знаменитая Венера Каллипига, о которой рассказывает Афиней. Статуя богини показалась мне достойной той славы, какая идет о ней по всей Европе.
Из музея мы отправились туда, где некогда возвышался древний храм Дианы: это самое древнее греческое сооружение в Сиракузе. Город обязан был воздвигнуть храм, посвященный Диане, ибо Ортигия принадлежала этой богине. Она получила его в дар от Юпитера, когда он делил Сицилию между ней, Минервой и Прозерпиной, и нарекла город этим именем в память о лесах Ортигии на Делосе, где она родилась; поэтому в Сиракузе торжественно отмечались трехдневные празднества в честь этой богини. Во время одного из таких празднеств римляне, которые в течение трех лет благодаря гению Архимеда не могли взять Ортигию, овладели городом. Две колонны дорического ордера, вмурованные в одну из стен на улице Трабо-кетто, — вот все, что осталось от этого храма.
Храм Минервы, превращенный в XII веке в кафедральный собор, сохранился лучше, чем храм ее единокровной сестры, вероятно, благодаря переделкам, которые он претерпел; сохранившиеся колонны дорического ордера, украшенные каннелюрами, выступают за пределы стены, которая их объединяет; они сильно накренились в одну сторону после землетрясения 1542 года.
Источник Аретузы я решил посетить в последнюю очередь. Для всякого поэта источник Аретузы — старый знакомый со школьных времен: Вергилий упоминает его в десятой и последней эклоге, которую он адресовал своему другу Галлу, а Овидий рассказывает об этой нимфе немало того, что делает честь ее нравственности. Правда, он вкладывает этот рассказ в уста самой нимфы, которая, подобно всем сочинительницам воспоминаний, вполне вероятно, могла написать лишь свой поясной портрет. Как бы то ни было, вот какая о ней шла молва.
Аретуза была одной из самых прекрасных и самых нелюдимых нимф, входивших в свиту Дианы. Будучи охотницей, как и дочь Латоны, она проводила все свое время в лесах, охотясь на диких коз и ланей и чуть ли не стыдясь собственной красоты, которой гордились бы другие женщины. Как-то раз, после охоты на оленя, она с разметавшимися волосами и едва переводя дух вышла из Стимфалийской дубравы и наткнулась на реку с такой чистой, спокойной и тихо струящейся водой, что, хотя глубина потока достигала нескольких футов, галька на его дне была видна так отчетливо, словно она находилась на поверхности. Нимфе было жарко, и она сначала погрузила в реку свои прекрасные босые ступни, а затем вошла туда по колено; в конце концов, побуждаемая уединенностью места, она отстегнула застежку своей туники, положила целомудренную одежду на иву, растущую на берегу, и полностью окунулась в воду. Но как только она это сделала, ей показалось, что река, словно живое существо, наделенное душой, трепещет от любви и ласкает ее. Вначале Аретуза, уверенная в том, что она одна, не придала этому значения; однако вскоре ей послышался какой-то шум, и она поспешила к берегу; к несчастью, бедная нимфа до того растерялась, что, вместо того чтобы выйти на берег, где осталась ее туника, она ошиблась и вышла на противоположный берег. Едва лишь она там оказалась, как какой-то прекрасный юноша высунул голову из потока, тряхнул влажными волосами и, с любовью глядя на нее, произнес: "Куда ты, Аретуза? Прекрасная Аретуза, куда ты?"