Все толпившиеся здесь люди ничего не ели со вчерашнего дня. Вчера они приходили в монастырь за миской супа, как пришли сюда сегодня и явятся завтра. Эта миска супа была их единственной пищей за целые сутки, если только кому-то из них не перепало несколько гран о от их отзывчивых земляков либо сердобольных иностранцев. Но такое почти невероятно: сиракузцы свыклись с нищетой, а иностранцы редко заглядывают в Сиракузу.
Когда появился раздатчик благословенного супа, послышались дикие крики, и каждый с деревянной плошкой в руках ринулся к благодетелю. Некоторые, будучи слишком слабыми, чтобы кричать и бежать, ползли к нему на коленях, помогая себе ладонями.
От супа осталось мясо, на котором он варился и которое повар разрезал на мелкие кусочки, чтобы как можно больше людей могли его получить. Всякий, на чью долю выпадало это счастье, принимался выть от радости и забивался в укромный уголок, готовый защищать свою добычу, если кто-либо другой, не столь удачливый, вздумал бы на нее посягать.
Посреди всей этой толпы стоял ребенок, одетый не в рубаху, а в нечто вроде сплошь дырявой паутины; у него не было миски, и он плакал от голода. Малыш протянул повару свои сложенные жалкие тощие ладошки, чтобы заменить этой естественной емкостью отсутствующую плошку, и тот плеснул в них ложку супа. Суп был очень горячим и обжег руки ребенка; тот завопил от боли и невольно разжал пальцы, так что хлеб и жидкость оказались на плитах пола. Тогда ребенок встал на четвереньки и принялся есть по-собачьи.
— А если бы святые отцы перестали раздавать еду, — спросил я у г-на ди Гаргалло, — что стало бы со всеми этими несчастными?
— Они бы умерли, — ответил он.
Мы оставили одному из монахов два пиастра, чтобы он разменял их на г р а н о и раздал этим отверженным, а затем поспешно ушли.
Сад капуцинов раскинулся на месте бывших каменоломен, или карьеров. Благодаря этим каменоломням, а также тем, что находятся возле амфитеатра, и появились древние Сиракузы с их крепостными стенами, храмами и дворцами.
Мы спустились по какому-то откосу на глубину примерно в пятьдесят футов, прошли под широким мостом и оказались у могилы, относящейся к нашему времени; в ней покоился молодой восемнадцатилетний американец по фамилии Николсон, убитый в Сиракузе на дуэли; поскольку юноша был иноверцем, а также из-за того, каким образом он лишился жизни, двери всех церквей были для него закрыты. Добрые капуцины, столь же милостивые к мертвым, как и к живым, унесли труп и похоронили его в своем саду.
Их сады, как и сады бенедиктинцев в Катании, представляют собой чудо искусства и человеческого терпения. В Катании пришлось разбивать их на лаве, а здесь — на камне. Задача была все та же, и монахи справились с ней с таким мужеством, что этот каменный лабиринт, где прежде не росло ни единой травинки, теперь называют il paradiso[34], так как он сплошь покрыт апельсиновыми и лимонными деревьями, а также индейскими смоковницами. Гигантские каменные стены превратились в шпалеры, и алоэ просовывают в малейшие просветы свои могучие листья, среди которых раз в сто лет распускаются цветы.
В эти каменоломни были заключены после поражения Никия пленные афиняне. Одиннадцать сиракузских каменоломен были настолько переполнены людьми, что среди этих несчастных началась эпидемия, и сиракузцы, опасаясь, как бы болезнь не распространилась на них самих, отправили в Афины тех узников, кто мог по памяти процитировать двенадцать строк Еврипида. В одну из этих каменоломен отправили и того знаменитого философа, который в качестве единственной похвалы стихам, прочитанным ему Дионисием, дал ответ, вошедший в поговорку: "Пусть меня отведут обратно в каменоломню". В краю, где не забывается ни одна легенда, даже если ей три тысячи лет, эту каменоломню по-прежнему называют "Каменоломня Филоксена".
Посреди карьеров, единственным сводом которых является небо, возвышаются обособленно стоящие, грубые, неотесанные, прихотливо искривленные колонны, служащие опорой для развалин. Говорят, что на эти колонны, вершины которых находились на уровне окружающей равнины, помещали часовых-заключенных, призванных следить за другими узниками, причем еду часовым передавали в корзинах, привязанных к веревкам.
Мы исходили вдоль и поперек этот странный лабиринт с его древними акведуками, по которым до сих пор, как и во времена Гиеронов и Дионисиев, течет вода; с его каскадами зелени, которая как будто готова броситься вниз с высоких стен и роскошные гирлянды которой колышутся от малейшего ветра; с его старинными неразборчивыми надписями, в которых путешественники пытаются распознать хвалу Еврипиду-Спасителю; затем мы вошли в небольшую церквушку Сан Джованни, пройдя через крытую галерею, образованную тремя арками готического стиля. Надпись, высеченная в подземной часовне, отстаивает честь этого маленького храма считаться самой древней католической церковью Сицилии. Вот эта надпись:
Crux superior recens,
Caeterae vero antiquiores sunt,
Et antiquissima consecrationis Signa referunt templi hujus,
Quo non habet tota Sicilia aliud Antiquius.[35]
Рядом с церковью находятся катакомбы, намного лучше сохранившиеся, чем парижские, римские и неаполитанские. Их создание приписывают тирану Гиерону II, но это утверждение не подкреплено никакими доказательствами. По всей вероятности, они относятся к различным эпохам и их рыли по мере того, как все большее число умерших нуждалось во все большем количестве усыпальниц. В некоторых гробницах еще сохранились скелеты, но ни в одной, как уверяют, не были обнаружены погребальные урны или сосуды; лишь изредка там находили светильники.
Здесь также существовало разделение между богатыми и бедными: у богачей были великолепные колумбарии, как и у древних римлян; у бедняков же была если и не общая могила, то общая скала: их могилы, просто-напросто выдолбленные в скальной породе, расположены друг над другом и своими размерами указывают на то, кто в них покоится — мужчины, женщины или дети.
Что касается остального, то этот подземный город строился по образцу обычных городов и освещается солнцем: у него были свои улицы и перекрестки; свет проникает сюда через круглые отверстия, похожие на те, что имеются в Пантеоне, и дающие возможность увидеть небо сквозь заросли плюща и густого кустарника. Рядом с этими катакомбами, во время раскопок одной из античных бань, лет двадцать тому назад были обнаружены статуи Эскулапа и Венеры Каллипиги, ставшие главным украшением сиракузского музея.
Вернувшись из монастыря, мы столкнулись с одним из членов братии, сборщиком пожертвований; он возвращался с туго набитой сумой в обитель. Господин ди Гаргалло сделал нам знак следовать за ним на кухню; мы как бы между прочим попросили разрешения увидеть эту важную часть монастырского хозяйства, и разрешение это было немедленно нам дано.
Повар ждал поставщика; напротив него на большом столе стояло полдюжины кастрюль всевозможных размеров, и в ожидании их пылало столько же печей. По нескольким словам, какими повар перекинулся со сборщиком пожертвований, мне стало понятно, что он упрекал его за то, что тот несколько задержался; монах, собиравший пожертвования, оправдывался как мог, а затем развязал суму, одну сторону которой занимал большой жестяной бидон. Бидон был извлечен из своей оболочки, немедленно открыт и тотчас же явил нашим глазам свое пузатое чрево, доверху набитое куриными крылышками, утиными ножками, половинками голубей, кусками бараньего окорока, бараньими котлетами и кроличьими спинками. Повар бросил довольный взгляд на урожай этого дня, а затем, поразительно ловко работая пальцами, наподобие того как мастер типографского цеха разбирает печатную форму, принялся распределять принесенные образцы по кастрюлям, кладя ножки к ножкам, крылышки к крылышкам, подбирая мясо по сортам и составляя единое целое из различных частей, принадлежавших особям одного и то же вида; после этого, приготовив для каждого сорта мяса подобающий ему соус, он подал святой братии в высшей степени аппетитный на вид ужин, от которого исходил крайне соблазнительный запах, и настоятель весьма любезно предложил нам разделить с монахами трапезу. К сожалению, к нам как нельзя лучше подходила пословица из области кулинарии, гласящая, что для того, чтобы вам понравилась еда, не нужно смотреть, как ее готовят. Поэтому мы вежливо отказались, выразив столь же горячую признательность за приглашение, как если бы нам не довелось присутствовать при странном способе приготовления пищи, на время отбившем у нас аппетит; что касается Жадена, он навсегда избавился от мысли поселиться на пансион в монастырь какого-нибудь из четырех нищенствующих монашеских орденов.