Поскольку было уже поздно, а наша прогулка началась с самого утра, мы вернулись в дом графа ди Гаргалло, где нам подали ужин, при виде которого мы воздали Господу хвалу за то, что он ниспослал нам мысль отказаться от трапезы у капуцинов.
Вечером мы обошли все городские кабачки, пробуя самые лучшие вина и запасаясь ими; купленное вино мы отправляли на борт сперонары. "Лукреция Борджа" ввела недавно в моду сиракузское вино, и я не хотел упускать столь прекрасный случай заполнить им свой погреб: самое дорогое обошлось нам в 17 су за фьяско; то же самое вино стоило бы в Париже 20 франков за бутылку.
На следующий день мы продолжили прерванную накануне экскурсию, но на этот раз с обычным местным чичероне: граф остался в городе, чтобы организовать лодочную прогулку по реке Анапо. Сначала я с величием и гордостью хозяина предложил для этого шлюпку со сперонары и двух наших матросов, но у сиракузских моряков, как и у швейцарских проводников, свои привилегии, с которыми должен считаться всякий путешественник.
Мы пошли по той же дороге, что и накануне, но на полпути к монастырю капуцинов свернули к берегу моря и пошли напрямик через Неаполь. Наш проводник, оповещенный о том, что мы уже осмотрели каменоломни, так же как и катакомбы святого Иоанна, и что у нас нет желания делать это во второй раз, повел нас прямо к развалинам дворца Агафокла, по сей день именуемого "домом шестидесяти кроватей". От этого дворца сохранилось три большие комнаты; если, как заверил меня проводник, в трех этих комнатах стояло шестьдесят кроватей, то гостеприимство щедрого сиракузянина поистине напоминало гостеприимство наших городских больниц.
Амфитеатр находится всего в нескольких шагах от дома Агафокла; это древнеримское сооружение: греки, как известно, никогда не ценили бои гладиаторов в такой степени, как народ-властелин; он невелик и представляет весьма посредственный интерес для любого, кто видел арены Арля и Нима, а также Колизей в Риме.
Между амфитеатром и театром расположены каменоломни Канатчиков, названные так потому, что ныне здесь производят пеньку; именно в этих каменоломнях находится знаменитый карьер, именуемый "Ухо Дионисия". Я не знаю, какая степень родства существовала между царями Дионисием и Мидасом, но мне обидно за сиракузского тирана: карьер, получивший название в честь его слухового органа, имеет точно такую же форму, какую обычно приписывают ушам царя Фригии, полученным им благодаря щедрости Аполлона.
Этот карьер, происхождение которого, впрочем, до сих пор неизвестно (ибо он выдолблен и отшлифован слишком тщательно, а его форма слишком причудлива для того, чтобы его появление можно было бы объяснить обыкновенной добычей камня), обязан своим названием способности переносить малейшие звуки, раздающиеся внутри него, в небольшую нишу, устроенную возле верхней части его входного отверстия. Эту нишу принято считать кабинетом Дионисия. Тиран, предававшийся весьма своеобразным акустическим исследованиям, будто бы приходил сюда, чтобы подслушивать жалобы, угрозы и планы мести своих узников. Я не советую никому из путешественников подвергать сомнению этот исторический факт, если они не хотят навлечь на себя безмерное презрение своего чичероне.
"Ухо Дионисия" выдолблено в цельной глыбе вертикально обтесанного камня высотой примерно в сто двадцать футов; верхний край входного отверстия находится на высоте приблизительно в семьдесят футов, так что, на мой взгляд, сиракузским заговорщикам было крайне легко воплотить свой замысел в жизнь: достаточно было дождаться момента, когда тиран окажется в своем тайнике, и убрать лестницу. Признаться, у меня сложилось весьма невысокое мнение о древних обитателях Сиракуз, после того как, прочтя труды различных авторов, писавших об этом городе, я убедился, что подобная мысль никогда не приходила сиракузянам в голову.
Проводник предложил нам опробовать на себе справедливость того, что он говорил относительно передачи звуков. Едва он произнес несколько слов, а мы не успели еще ответить "да" или "нет", как трое или четверо молодцев, чей промысел заключается в том, чтобы подстерегать иностранцев, рискнувших забрести в их края, предстали перед нами и принялись суетиться, готовя средства подъема; через десять минут двое из них спустили с вершины скалы веревку. Почти тотчас же веревку привязали к блоку, к веревке прикрепили сиденье, и один из них, подтягиваемый тремя другими, стал подниматься вверх, чтобы ознакомить нас на своем личном примере с этим странным способом передвижения.
Хотя этот пример, каким бы заманчивым он ни казался, не произвел на нас особенно притягательного воздействия, мы все же пожелали, чтобы один из нас повторил этот опыт, и стали тянуть жребий, чтобы узнать, кому выпадет честь подняться в надземную келью тирана. Судьба благоволила Жадену; на его лице появилось кислое выражение, свидетельствовавшее о том, что его не очень обрадовала эта удача; тем не менее он решительно уселся в ожидавшее его кресло. Стоило ему туда сесть, как он тут же величественно взмыл в воздух, словно наши проводники опасались, что клиент передумает, и начал вертеться, словно клубок разматываемых ниток. Милорд принялся громко лаять, увидев, что его хозяин выбрал столь непривычный путь, а я, признаться, наблюдал за ним не без тревоги до тех пор, пока не убедился, что он основательно и удобно обосновался в своей голубятне. Однако, после того как Жаден лично успокоил меня относительно того, как он устроился, я вошел в каменоломню, чтобы заняться там положенными в подобных случаях опытами.
Каменоломня уходит в глубь скалы примерно на триста сорок футов, изгибаясь, но неизменно сохраняя одну и ту же форму. Железные кольца, кое-где встречающиеся на пути, долгое время считались кандалами для узников; однако аббат Каподьечи наглядно доказал, что эти кольца современного происхождения и, по всей вероятности, служили для того, чтобы привязывать к ним лошадей. Это нисколько не помешало нашему проводнику, отнюдь не разделявшему мнение прославленного аббата, выдать их за орудия пытки. Мы не хотели спорить с чичероне из-за такого пустяка и принялись оплакивать вместе с ним участь несчастных, которых столь немилосердно приковывали к стене.
Когда мы дошли до конца каменоломни, проводник, убедившись, что Жаден приложил ухо к маленькому отверстию в стене, в высшей степени полезному для тирана, предложил мне произнести так тихо, как я хотел, но в то же время внятно, какую-нибудь фразу и пообещал, что эти слова немедленно донесутся до моего приятеля. Я попросил Жадена высечь огонь и закурить сигару.
Дав Жадену время отозваться на мою просьбу, исполнение которой должно было доказать мне, что он меня услышал, мы разорвали лист бумаги; затем проводник, оставивший этот опыт напоследок, выстрелил из пистолета, и этот выстрел вследствие того же акустического эффекта показался нам самым настоящим пушечным залпом. Мы тут же поспешили к выходу из каменоломни, чтобы узнать 0 последствиях произведенных опытов. Я увидел Жадена, который курил взасос и скакал на одной ноге, потирая свое ухо. Он отчетливо услышал звук моего голоса и шелест бумаги. Что касается пистолетного выстрела, ставшего для моего друга полной неожиданностью, то из-за него он совершенно оглох на правое ухо. Наш проводник торжествовал.