Всем известно, что значит ехать на муле, и, стало быть, мне незачем распространяться о таком способе путешествия, но людям обычно невдомек, что значит ехать в носилках, по крайней мере, так, как понимают это на Сицилии.
Дорожные носилки — это большой портшез, рассчитанный, как правило, на двух человек, которые, вместо того чтобы сидеть бок о бок, как в современных двухместных экипажах, располагаются друг против друга, как в наших старинных колясках визави. Этот портшез ставят на парные оглобли, которые прилаживают к спинам двух мулов: один из слуг ведет первого, за которым просто следует второй. В итоге движение носилок, тем более в стране со столь пересеченной местностью, как Сицилия, довольно точно уподобляется килевой качке корабля и точно так же вызывает морскую болезнь. Поэтому каждого, как правило, охватывает неприязнь к людям, с которыми он путешествует подобным образом. По прошествии часа, проведенного в носилках, вы начинаете препираться со своим лучшим другом, а к концу первого дня пути ссоритесь с ним навеки. Если бы Дамон и Пифий, эти античные образцовые друзья, пустились в путь из Катании в дорожных носилках, то, приехав в Сиракузу, они непременно стали бы драться на дуэли и по-братски убили бы друг друга, точь-в-точь как Этеокл и Полиник.
Поэтому маркиз и маркиза вышли из носилок, бранясь, и муж даже не подумал подать жене руку, так что маркизе пришлось позвать своих слуг, чтобы они помогли ей спуститься. Что же касается молодого графа, то он ловко спрыгнул из своих носилок на землю, достал из кармана красивое зеркальце, чтобы убедиться, что его прическа не растрепалась, поправил свое жабо, аристократически взял под левую руку шляпу и вошел в маленькую церковь вслед за своими благородными родителями.
Вопреки ожиданиям молодого графа, в часовне не было ни единой души, за исключением священника, ризничего и певчих. Дон Фердинандо хмуро огляделся, три-четыре раза вполне непринужденно обошел церковь и, решив, что стоять на коленях крайне неудобно, в конце концов уселся в исповедальне, где, еще прежде убаюканный покачиванием дорожных носилок, вскоре уснул.
Граф спал, как и подобает это делать в восемнадцатилетнем возрасте. Поэтому он проспал всю заупокойную службу, и его не разбудили ни серпент, ни орган, ни "De Profundis"[39]. Когда богослужение закончилось, маркиза принялась повсюду разыскивать сына и даже вполголоса звать его; однако маркиз, все еще пребывавший в дурном настроении после поездки, повернулся к жене и сказал, что ее сын — распутник, которого она балует своей непомерной материнской слабостью, и что ему совершенно ясно: если тот исчез, то искать его следует вовсе не в церкви. Бедной матери нечего было на это ответить: отсутствие молодого человека на столь торжественной церемонии свидетельствовало против него; она опустила голову и вышла из часовни. Выйдя вслед за ней, маркиз закрыл входную дверь на ключ, и они снова сели в носилки, собираясь вернуться в Сиракузу. Маркиза заглянула в носилки сына, надеясь его там увидеть, но она ошибалась: в носилках никого не было. Тогда она велела носильщикам дожидаться дона Фердинандо, однако маркиз, высунув голову из дверцы, заявил, что раз граф счел уместным уйти, не сказав, куда направляется, то он вернется пешком; впрочем, это не было таким уж большим наказанием, поскольку часовня находилась не более чем в одном льё от Сиракузы.
Маркиза, привыкшая повиноваться, безропотно села в супружеские носилки, которые тотчас же двинулись в путь в сопровождении пустых носилок сына.
Вернувшись во дворец, маркиза потихоньку справилась о графе и не без тревоги узнала, что он еще не вернулся. Однако эта тревога вскоре утихла, стоило маркизе подумать о том, что у мужа есть загородный дом в Бельведере и что, по всей вероятности, их сын отправился ночевать туда, рассудив, что после одиннадцати часов в Сира-кузе закрывают ворота, так как это город-крепость.
Однако, как известно читателю, ничего подобного не произошло. Граф ди Сан Флоридио не шатался неизвестно где, в чем его обвинял маркиз, и не заночевал в Бельведере, на что надеялась маркиза. Молодой человек преспокойно спал в исповедальне, видя во сне, как княгиня ди М..., самая красивая женщина в Палермо, с глазу на глаз дает ему уроки плавания в прудах Фавориты, и он сладко похрапывал, наслаждаясь этим приятным сновидением.
В два часа ночи граф проснулся, потянулся, зевнул, протер глаза и, полагая, что лежит в своей кровати, хотел было перевернуться на другой бок, но больно ударился головой об угол исповедальни. Удар был настолько сильным, что молодой граф широко открыл глаза и тотчас же окончательно проснулся. Сначала дон Фердинандо с удивлением огляделся, совершенно не представляя себе, где он находится, но мало-помалу вспомнил все: вчерашнюю поездку, разочарование, которое он испытал, оказавшись в безлюдной часовне, и, наконец, как от усталости и скуки он забрел в исповедальню, где ему довелось заснуть, а теперь проснуться. После этого молодой человек догадался об остальном: он понял, что отец и мать, потеряв его из вида, вернулись в Сиракузу и, ни о чем не подозревая, оставили его в часовне одного. Подойдя к двери, граф обнаружил, что она наглухо закрыта, и это подтвердило его предположение; затем он достал из жилетного кармана часы с боем, надавил на репетир, убедился, что сейчас половина третьего ночи, весьма здраво рассудил, что ворота Сиракузы закрыты, а в замке Бельведере все спят, поэтому у него остается только один выход — провести ночь под открытым небом. И полагая, что, даже если в исповедальне находиться не так приятно, как в собственной постели, здесь все-таки лучше, чем в какой-нибудь канаве, он вернулся в свой импровизированный альков, как можно удобнее там устроился и закрыл глаза, чтобы поскорее снова увидеть приятный сон, ход которого был на время прерван.
Постепенно граф стал погружаться в те сумерки души, которые для разума уже не являются больше днем, но еще не стали ночью, как вдруг его слух, чувство, засыпающее у нас последним, смутно уловил шум открывающейся двери и скрипевших при этом петельных крюков. Дон Ферди-нандо тотчас распрямился, вперил взгляд в глубь церкви и увидел человека с фонарем в руке, склонившегося над боковым алтарем, ближайшим к исповедальне, где находился граф. Незнакомец почти тотчас же выпрямился, поднес фонарь к губам и задул огонь; затем, закутавшись в наполовину итальянский, наполовину испанский плащ, который сицилийцы именуют феррайоло, он пересек всю церковь, стараясь ступать как можно тише, прошел так близко от графа, что тот мог бы до него дотронуться, если бы протянул руку, приблизился к входной двери, открыл ее и ушел, закрыв за собой дверь на ключ.
Дон Фердинандо лишился дара речи и оцепенел, отчасти от страха, отчасти от изумления. Наш юный граф не был из числа тех железных людей, какие встречаются в романах, одним из тех героев, какие, подобно Нельсону, в пятнадцатилетием возрасте задают вопрос, что такое страх. Нет, это был всего лишь славный юноша, любитель приключений, но он был суеверным человеком, как все сицилийцы и каким становится кто угодно, оказавшись ночью в одиночестве перед алтарем в безлюдной церкви, где под ногами — могилы, над головой — Бог и повсюду царит тишина. Так что, хотя дон Фердинандо, застигнутый врасплох в разгар своего полусна, прежде всего схватился за шпагу, чтобы дать отпор этому видению, чем бы оно ни было, он не был раздосадован, когда это видение прошествовало мимо, явно не заметив его. Сначала он подумал, что это какое-то потустороннее существо, какой-то из его предков, который, недовольный тем предпочтением, какое оказывают покойному маркизу, каждый год удостаивая его заупокойной мессы, бесшумно вышел из могилы, чтобы потребовать такого же знака внимания по отношению к себе. Однако, когда таинственное существо поднесло к губам фонарь, чтобы задуть огонь, отбрасываемый им, свет озарил лицо пришельца и граф отчетливо увидел, что незнакомец в плаще был высокий мужчина лет сорока—сорока пяти, которому его черная борода и черные усы, равно как и явно мучившее его внутреннее беспокойство, придавали суровый и мрачный вид. Таким образом, кое-что прояснилось, и дон Фердинандо убедился, что перед ним существо той же породы, хотя, возможно, и не того же звания, что и он сам. Это убеждение отчасти успокоило юношу, однако не совсем: понятно, что неизвестный человек не проникает тайком в часовню, где у него явно не может быть никаких дел, без какого-либо дурного умысла. И потому следует признать, что сердце молодого графа учащенно забилось, когда этот человек прошел в двух шагах от него; это сердцебиение, которое, независимо от того, чем оно было вызвано, свидетельствовало о сильном перевозбуждении, прекратилось лишь спустя десять минут после того, как дверь за незнакомцем закрылась и дон Фердинандо убедился, что он остался в часовне совершенно один.