Понятно, что молодой человек и помыслить не мог о том, чтобы снова уснуть; теряясь в бесконечных догадках, он провел остаток ночи настороже, пытаясь подвести хоть сколько-нибудь основательную базу под цепь непрерывных предположений, которые строило его воображение. И тут граф припомнил то самое семейное предание, в котором говорилось о подземелье, где маркиз ди Сан Флоридио, объявленный вне закона и приговоренный к смертной казни, прятался в течение десяти лет; но юноше также было известно, что его дядя умер, не успев передать кому бы то ни было тайну подземелья. Тем не менее это воспоминание, каким бы неполным и противоречивым оно ни было, словно пролило лучик света на мрак, окутывавший молодого графа: он подумал, что этот секрет, казалось бы, навеки унесенный в могилу, вполне мог открыться волей случая. Первоначальный вывод из этой новой идеи заключался в том, что подземелье стало логовом шайки разбойников, с атаманом которых дон Фердинандо имел честь столкнуться лицом к лицу; однако вскоре граф рассудил, что поблизости уже довольно давно не было слышно о каком-нибудь значительном грабеже или крупном убийстве. Конечно, здесь, как всегда, происходили кражи кошельков и табакерок, тут и там случалась поножовщина, из-за чего командира ночной стражи раз или два раза в неделю поднимали с постели, но ни одно из этих мелких происшествий не указывало на то, что в округе орудует постоянная организованная банда под началом столь решительного главаря, каким казался человек в плаще; следовательно, пришлось распрощаться с этим предположением.
Между тем, пока молодой граф строил и опровергал бесконечные догадки, прошло время и в церковь заглянули первые лучи рассвета; дон Фердинандо подумал, что, если он собирается позже вникнуть в эту историю, нельзя допустить, чтобы его увидели рядом с часовней. Поэтому, пользуясь еще царящими на улице сумерками, он забрался с помощью нескольких стульев на окно, открыл его, вылез наружу, благополучно спрыгнул вниз с высоты в восемь—десять футов, вернулся в Сиракузу, как только открыли городские ворота, и подкупил привратника, который за две унции пообещал доложить маркизу и маркизе, что их сын вернулся накануне домой на полчаса позже, чем они.
Благодаря этой мере предосторожности, все произошло так, как и рассчитывал молодой граф; когда он спустился к завтраку, маркиз столь охотно удовольствовался отговоркой сына по поводу его вчерашнего исчезновения, что дону Фердинандо стало ясно: отец, введенный в заблуждение привратником относительно того, сколько продолжалось отсутствие сына, не придал этому особого значения.
С маркизой же все обстояло иначе: она не смыкала глаз до рассвета и слышала, как вернулся сын, но умолчала о его шалости, опасаясь, как бы ее любимого дона Фердинандо не стали бранить. К тому же в первых ночных отлучках сына всегда присутствует нечто лестное для материнского самолюбия.
Когда дон Фердинандо оказался у себя комнате, а затем и в своей постели, он вначале надеялся вознаградить себя за перерыв в сне, вызванный появлением таинственного незнакомца, но, стоило юноше закрыть глаза, как это видение снова и снова возникало в его памяти и, несмотря на то, что он изнемогал от усталости, все время гнало от него сон. Таким образом, молодой граф только и думал, что о своем ночном приключении, когда настала пора завтракать и ему надо было спуститься в столовую.
Мы уже говорили, что завтрак, как и надеялся дон Фердинандо, прошел для него без каких-либо осложнений; осмелев от снисходительности отца, граф с деланным безразличием обмолвился, что он отправляется охотиться в Пантанелли. Маркиз не стал чинить препятствий этому замыслу сына, и после завтрака граф отбыл в сопровождении охотничьей собаки, с ружьем в руке и ключом от часовни, пообещав матери принести ей к ужину целый поднос бекасов.
Граф обошел Пантанелли для очистки совести, а также для того, чтобы его гетры и собака оказались забрызганными грязью, и попытался подстрелить двух-трех бекасов, но промахнулся; добравшись до часовни, он устремился прямо к двери, открыл ее и запер за собой, так что никто его не заметил. И в этом нет ничего удивительного: был час пополудни, а в такое время на Сицилии не принято носиться по полям, если только Церера не превратила вас в ящерицу, как Стеллиона.
Несмотря на небольшие размеры окон и на то, что дневной свет, проникая внутрь лишь сквозь расписные стекла, ослаблялся, часовня была достаточно хорошо освещена, чтобы дон Фердинандо мог приступить к своим поискам. Прежде всего молодой граф направился к исповедальне, где накануне его одолел сон, а затем обратил свои взоры на алтарь, над которым у него на глазах склонялся человек в плаще. Он подошел к алтарю и принялся шарить по обеим сторонам от него, надеясь отыскать какое-нибудь входное отверстие, но ничего не нашел. Между тем собака графа упорно обнюхивала стену справа от дарохранительницы, словно учуяла какой-то след, и, поглядывая на хозяина, тихо и протяжно скулила. Дон Фердинандо, знавший, что чутье никогда не подводило его верного пса, больше не сомневался, что незнакомец прошел через эту часть стены; но, сколько он ни смотрел, ему так и не удалось отыскать никаких следов какого-нибудь отверстия, так что после часа бесплодных поисков дон Фердинандо покинул часовню, отчаявшись раскрыть обычными средствами тайну, которую она хранила.
Выйдя из часовни, молодой граф остановил свой выбор на единственном решении, которое ему оставалось принять, а именно, снова укрыться ночью в часовне, подстеречь там человека в плаще и, благодаря темноте, узнать его секрет. Этот замысел требовал некоторых подготовительных мер, а также определенной независимости и свободы, на что дон Фердинадо не мог надеяться в Сиракузе, где он пребывал под двойным надзором маркиза и маркизы; поэтому молодой человек немедленно выработал определенный план.
На обратном пути дон Фердинандо снова пошел через болота, где в изобилии водилась дичь, и поскольку он был хорошим стрелком, если только ничто не отвлекало его в тот миг, когда ему надо было целиться, то вскоре составил достойный набор бекасов, чирков и коростелей. Вернувшись домой, граф положил к ногам матери свою охотничью добычу и заявил, что недавняя прогулка доставила ему такое удовольствие, что, с позволения маркиза и маркизы, он рассчитывает провести несколько дней в Бельведере, где у него будет больше возможностей вволю поохотиться. Маркиз, становившийся очень покладистым всякий раз, когда ему не предстояло или не приходилось ехать в дорожных носилках, ответил, что он не возражает; маркиза попыталась было высказать какие-то замечания по поводу данного развлечения, но маркиз ответил ей, что, напротив, охота — это вполне аристократическая забава и, по его мнению, как нельзя лучше подобающая дворянину. Он сам, добавил маркиз, в свое время нередко предавался ей, да и у его предков это было излюбленное занятие. К тому же, даже в античные времена охота была уделом преимущественно людей благородного происхождения, причем из самых знатных семейств, и свидетельство тому — Мелеагр, который был сыном Ойнея и царем Калидона; Геркулес, который был сыном Юпитера и Семе-лы, и, наконец, Аполлон, который был сыном Юпитера и Латоны, то есть бога и богини, и, стало быть, принадлежал к безупречному роду как по отцовской, так и по материнской линии, а потому вполне мог бы, как и он, маркиз ди Сан Флоридио, по праву быть рыцарем Мальтийского ордена. Маркиз прекрасно понимал, что бекасам, коростелям и чиркам далеко до змея Пифона, Немейского льва и Калидонского вепря, но, в конечном счете, его сыну, каким бы отважным он ни был, приходилось убивать лишь то, что попадалось ему на пути, а если бы случайно его пес выследил бы какое-нибудь чудовище, то, по мнению отца, дон Фердинандо непременно предал бы монстра смерти.