Бедной матери нечего было возразить на эту ученую речь, поэтому она только вздохнула, поцеловала сына и посоветовала ему вести себя осмотрительно.
В тот же вечер дон Фердинандо обосновался в загородном доме маркиза ди Сан Флоридио, расположенном всего лишь в пятистах шагах от готической часовни, которая находилась на землях поместья.
Как бы велико ни было желание юноши тотчас же возобновить свой ночной опыт, ему пришлось отложить его до следующего дня. Молодому графу надо было изучить окрестности, раздобыть ключ от калитки парка и навести у соседей кое-какие справки.
Собранные им сведения оказались бесполезными. Соседи прекрасно помнили, что время от времени в Бельведере видели мужчину, чьи приметы совпадали с приметами того, о ком расспрашивал граф, но никто не знал этого человека. Тем не менее садовник пообещал собрать более достоверные сведения об этом незнакомце.
Как только стемнело, дон Фердинандо, вооруженный шпагой и парой пистолетов, вышел через садовую калитку, в одиночку добрался до часовни, запер за собой дверь, вошел в исповедальню, расположился там, словно часовой в будке, и просидел, не смыкая глаз, до рассвета, так и не увидев снова незнакомца в плаще и не став свидетелем какого-нибудь иного связанного с ним происшествия.
Граф проделывал этот опыт три ночи подряд, но так ничего и не добился. Дон Фердинандо начал склоняться к мысли, что все это ему приснилось и что его собака учуяла крысиный след.
И все же дон Фердинандо отнюдь не считал себя побежденным и собирался провести очередную ночь на своем обычном посту, как вдруг мать сообщила ему, что, как ей стало известно, ее сестра, настоятельница монастыря урсулинок в Катании, тяжело больна и что, решив навестить сестру, маркиза просила сына сопровождать ее в качестве кавалера. Хотя дон Фердинандо всецело руководствовался собственными прихотями, он был воспитан в традициях аристократического почитания родителей. Молодой человек наказал садовнику быть начеку и наблюдать во время его отсутствия, не появится ли снова в Бельведере чернобородый мужчина, после чего отбыл, чтобы предоставить себя в распоряжение маркизы.
Маркиза уезжала на следующее утро; она полагала, что сын поедет вместе с ней в дорожных носилках, но дон Фердинандо, ненавидевший этот способ передвижения, попросил разрешения сопровождать ее верхом. Это разрешение было ему даровано, ибо маркиз считал верховую езду не менее благородным занятием, чем охота, которая входит в число предметов, в высшей степени подобающих воспитанию дворянина.
Маркиза и граф отбыли в назначенный час, сопровождаемые своими кампиери. Когда они добрались до Мелил-ли, граф увидел человека, выезжавшего верхом из города и следовавшего по той же дороге, что и они, так что им неизбежно суждено было встретиться. По мере приближения всадника дон Фердинандо все внимательнее всматривался в его лицо: ему казалось, что он узнал незнакомца в плаще; когда расстояние между ними сократилось до двадцати шагов, у графа не осталось больше никаких сомнений.
Множество планов, один безумнее другого, тотчас же промелькнули в уме молодого человека: он хотел подъехать прямо к незнакомцу, приставить к его груди пистолет и заставить его признаться, зачем он ходил в их семейную часовню; он хотел последовать за всадником, держась чуть позади него, а по прибытии в Бельведере приказать, чтобы его задержали; он хотел дождаться вечера, под покровом темноты помчаться в часовню и снова спрятаться в исповедальне, надеясь застигнуть незваного гостя врасплох; однако затем граф рассмотрел одну за другой трудности или, скорее, непреодолимые преграды на пути осуществления всех этих планов и признал, что они не только неустранимы, но и к тому же еще лишают его всякой надежды достичь своей цели. Тем временем человек в плаще проехал мимо.
Дона Фердинандо, отставшего от носилок и в неподвижности застывшего на дороге, как будто он и его лошадь окаменели, вывел из раздумий один из кампиери его матушки, осведомившийся от имени маркизы о причине этой странной остановки на тридцатипятиградусном солнцепеке. Дон Фердинандо ответил, что он любуется пейзажем, который отсюда кажется ему особенно живописным; затем, пришпорив лошадь, он догнал носилки маркизы.
Между тем одно успокаивало дона Фердинандо: незнакомец, несомненно собиравшийся в тот же вечер посетить их семейную часовню, очевидно, наведывался туда периодически, и, поскольку со времени его последнего визита прошло шесть дней, оставалось подождать еще столько же, чтобы снова его там застать. Таким образом, граф продолжал свой путь, отчасти успокоенный этой догадкой, которая в самонадеянном воображении молодости вскоре переросла в уверенность.
Прибыв в Катанию, маркиза обнаружила, что ее сестре стало намного лучше. Почтенная настоятельница монастыря, принимавшая архиепископа Палермо, который проезжал через Катанию, устроила в его честь роскошный пир и, отдавая дань угощению, переела меренг с вареньем. Проявления недуга были настолько угрожающими, что окружающие вначале решили, будто дни аббатисы сочтены, и поспешили написать об этом маркизе; однако болезнь вскоре отступила перед упорными атаками, которые одну за другой направляла против нее наука, и к этому времени жизнь достойной аббатисы была уже вне опасности.
Дона Фердинандо как племянника настоятельницы принимали в стенах монастыря, недоступного для мирян и предназначенного только для агниц Господних. Молодой граф никогда не видел столько черных глаз и белоснежных рук; от этого он пришел в такой восторг, что у него разбежались глаза; монашки же, со своей стороны, никогда еще не видели, даже через решетку приемной, столь элегантного кавалера, так что благочестивые девы пребывали в смятении. Наконец, по прошествии двух или трех дней, после того как дон Фердинандо уже успел обменяться с самыми хорошенькими из них не одним красноречивым взглядом и сунуть в руки наименее строгих не одну записку, маркиза объявила сыну, что ему следует быть готовым наутро отправиться вместе с ней в Сира-кузу. Известие об отъезде оторвало графа от его золотых грез и заставило пролиться немало слез в монастыре. Однако перед отъездом дон Фердинандо твердо пообещал своей тетушке, которую он видел впервые и полюбил с первого взгляда, что он снова навестит ее, как только это будет возможно. Весть об этом обещании немедленно распространилось по святой обители, и всеобщее отчаяние от предстоящей разлуки сменилось тихой грустью.
Если бы дон Фердинандо остался в Катании, в монастыре, которым управляла его почтенная тетушка, среди всех этих жгучих сицилийских глаз, самых прекрасных на свете, он, вероятно, забыл бы о нераскрытой тайне часовни, но, стоило молодому человеку вернуться в Сиракузу, он уже не мог думать ни о чем другом и, сославшись на очередной приступ страсти к охоте, снова помчался в загородный дом в Бельведере.
Незнакомец в плаще появлялся там опять, и садовник, будучи на этот раз начеку, проследил за ним и собрал о нем новые сведения; впрочем, эти сведения сводились к весьма расплывчатым пояснениям. Никто не знал, как звали человека в плаще, однако его считали очень добросердечным человеком, ибо всякий раз, приезжая в Бельведере, он щедро раздавал подаяния. Незнакомец обычно останавливался в доме крестьянина по имени Риццо. Садовник побывал у этого крестьянина и расспросил всех его домочадцев, но так ничего и не узнал, не считая того, что человек в плаще неоднократно навещал их, под предлогом поисков местопребывания наиболее бедных обитателей Бельведере. Он часто посылал хозяев за всевозможными продуктами, такими, как хлеб, ветчина и фрукты, а затем собственноручно раздавал их нуждающимся. Раза два-три этот мужчина приезжал вместе с молодым человеком, одетым в длинный плащ и имевшим всякий раз крайне печальный вид. Несмотря на все меры предосторожности, принятые этими людьми, крестьяне будто бы признали в этом юноше женщину и принялись подшучивать над незнакомцем в плаще, поздравляя его с такой удачей; однако мужчина плохо воспринял эту шутку и не терпящим возражений тоном ответил, что тот, кто с ним приехал и кого они приняли за женщину, это молодой священник, его родственник, который никак не может привыкнуть к жизни в семинарии, и поэтому время от времени приходится забирать его оттуда, чтобы он немного развеялся.