— Вполне.
— Независимо от того, найдешь ли ты один ключ или оба, принеси мне то, что найдешь, но именно мне, только мне, слышишь?
— Только вам: решено.
— До завтра, Пеппино.
— До завтра, ваша светлость.
— Да, кстати! Чтобы мы могли спокойно поговорить, приходи сюда, когда мои отец и мать будут завтракать.
— Хорошо; я дождусь удобного часа.
— А тебя будут ждать пятьдесят унций.
— Что ж, ваша светлость, они будут уместны, ведь я собираюсь жениться на дочери Риццо, красивой и стройной девушке.
— Тише! Сюда идет матушка. Пройди через этот кабинет и спустись по маленькой лестнице, чтобы она тебя не увидела.
Пеппино повиновался. Когда маркиза вошла в комнату, она застала сына одного; он был совершенно спокоен.
На следующий день, в назначенный час, Пеппино пришел снова. Со своим поручением он справился чрезвычайно толково. Среди предметов, которые находились на хранении у судьи, был обыкновенный ключ, похожий на ключ от церкви. Его нашли возле тела убитого. Убедившись в этом, Пеппино отправился в часовню и столь тщательно искал, что в другом конце часовни обнаружил второй ключ, напоминавший по виду ключ для настройки фортепьяно. Очевидно, Кантарелло забросил его подальше от себя. Молодой граф поспешно схватил ключ, увидел, что это тот, который он нашел под верхней ступенькой алтаря и который открывал дверь в темный коридор, и спрятал его под изголовьем своей постели. Затем, повернувшись к Пеппино, дон Фердинандо сказал:
— Послушай, я пока не знаю, когда смогу встать, но на всякий случай приготовь и держи у себя, до того времени, когда они нам понадобятся, два факела, клещи, напильник и лом, а также постарайся в ближайшие две недели ночевать только дома.
Пеппино пообещал графу раздобыть все указанные предметы и ушел.
Оставшись в одиночестве, дон Фердинандо решил проверить, насколько он окреп, и попытался подняться. Но стоило ему сесть, как он почувствовал, что все вокруг закружилось. Полученная им рана была неопасной, но врачебные кровопускания сильно ослабили его; поэтому, видя, что ему грозит вот-вот снова потерять сознание, он быстро лег, ибо было понятно, что, прежде чем что-либо предпринять, следует подождать до тех пор, пока к нему не вернутся силы.
И потому весь этот и следующий день дон Фердинандо оставался совершенно спокойным и не выказывал никаких признаков бреда, если не считать того, что время от времени он требовал принести ему цыпленка и бордо вместо жалких снадобий, которые ему подавали. Однако, как нетрудно понять, эти просьбы показались доктору чрезмерными и безрассудными; по его мнению, они указывали на остатки горячки, которую следовало побороть. Так что он велел продолжать все столь же упорно давать больному травяной отвар и заговорил о шестом кровопускании, которое понадобится, если симптомы этого необузданного аппетита, свидетельствующие о слабости желудка пациента, вновь проявятся. Дон Фердинандо принял это к сведению и, видя, что он находится во власти врача, безропотно согласился принимать травяной отвар.
Вечером, когда больной только что уснул, маркиза вошла в его комнату, сопровождаемая четырьмя лакеями, которые по ее знаку остались стоять у двери. Дон Фердинандо решил, что ему опять собираются пускать кровь и со страхом, который он даже не думал скрывать, спросил у матери, что означают эти боевые приготовления, проводимые у него на глазах. И тогда маркиза как можно осторожнее объявила сыну, что правосудие провело расследование, и ей только что сообщили, что, поскольку происшествие в часовне так и осталось совершенно непонятным, дона Фердинандо собираются завтра арестовать; поэтому она велела приготовить дорожные носилки, чтобы перевезти сына в Катанию, где он спокойно будет жить у своей тетки, достопочтенной настоятельницы монастыря урсулинок, до тех пор, пока маркиз не сумеет замять это злополучное дело. Вопреки ожиданиям маркизы, дон Фердинандо не стал возражать. Он сразу же рассудил, что доктор не последует за ним в святую обитель, готовую его принять; он надеялся также на то, что на расстоянии врачебные предписания несколько утратят свою жестокость, и ему уже мерещились вдали, в розовом тумане, благословенный цыпленок и вожделенное бордо, которые уже три дня занимали его мысли. К тому же граф рассчитывал, что неусыпный надзор, которым он был окружен, окажется в Катании слабее, чем в Сиракузе, и что, как только он встанет на ноги, ему легче будет вырваться из монастыря тетки, чем из материнского дома. Добавим, что при этом молодой человек вспоминал прекрасные черные глаза, пролившие столько слез, когда он уезжал, и маленькие ручки, обещавшие ему заботу искуснейших сиделок. Когда граф узнал от матери, что его собираются арестовать, у него мелькнула мысль обратиться к правосудию и рассказать судьям обо всем, что произошло, но он знал, что представляют собой сицилийские судьи и сицилийское правосудие, и весьма дальновидно рассудил, что средства, к которым собирался прибегнуть маркиз, чтобы замять это дело, перевешивают все доводы, какие он смог бы представить, чтобы его прояснить. Поэтому молодой человек никоим образом не стал возражать против предстоящей поездки, как вначале опасалась маркиза, а весьма охотно согласился ехать; взяв из-под подушки таинственный ключ, он позволил четырем лакеям унести его и осторожно положить в дорожные носилки, ожидавшие у дверей. Дон Фердинандо попросил только об одном: чтобы матушка как можно скорее прислала ему весточку о себе с помощью Пеппино. Маркиза, усмотревшая в этой просьбе лишь вполне естественное и, главное, подобающее хорошему сыну желание, с величайшей готовностью пообещала ему исполнить ее.
К почтенной аббатисе заранее послали гонца, так что, когда раненый прибыл в обитель, все уже было готово к его приему. Понятно, что гонца допросили, проявляя при этом все любопытство, какое присуще монастырским затворницам, но он смог рассказать лишь то, что знал, а поскольку фактически были известны лишь ужасные последствия происшествия, ставшего причиной нового приезда дона Фердинандо в Катанию, оно никоим образом не утратило своей притягательной таинственности. Таким образом, молодой граф предстал в глазах юных монахинь в ореоле привлекательнейшего героя романа, о каком они могли лишь мечтать.
Что же касается дона Фердинандо, то он был недалек от истины, предвидя улучшение режима, которое должен был в его положении повлечь за собой такой переезд. Уже в первый день травяной отвар сменился бульоном из лягушек, и больному позволили съесть ложечку смородинового варенья. И это было еще не все. После вечернего богослужения в комнату графа привели одну из самых красивых монахинь, которой предстояло выполнять обязанности ночной сиделки. Возможно, подобное послабление несколько противоречило строгости монастырского устава, но бедный больной был и в самом деле до того слаб, что, на первый взгляд, в этой поблажке, по совести говоря, явно не было никакой беды.
То, как развивались события, подтвердило правоту настоятельницы. Какой бы привлекательной ни была сиделка, больной, тем не менее, крепко проспал всю ночь. Благодаря тому, что он хорошо выспался, наутро у него был более свежий вид; добрая аббатиса восприняла это как знак, что ему надлежит и впредь придерживаться той же диеты, единственное дополнение к которой в течение дня составил небольшой кусочек мармелада из фиалок.
Вечером дон Фердинандо увидел у себя в комнате новое лицо. Дежурная сиделка, приставленная к нему на эту ночь, была не менее красивой, чем та, которую она сменила. Больной немного побеседовал с монахиней и сделал ей ряд комплиментов по поводу ее очаровательного личика, но вскоре усталость взяла верх над галантной учтивостью: он повернулся к стене и закрыл глаза, а открыл их только утром.
Поскольку раненому становилось все лучше и лучше, на третий день он получил, помимо бульона из лягушек, варенья и мармелада, немного мясного студня; больной съел все это с исключительной благодарностью к прекрасным ручкам, подававшим ему еду. Насмотревшись на них, он перевел взгляд на лицо их обладательницы и увидел самое восхитительное личико, какое ему когда-либо доводилось видеть. Граф спросил у прелестной особы, скоро ли она, в свою очередь, станет его сиделкой: девушка ответила, что ее назначили дежурить следующей ночью. Затем граф осведомился, как ее зовут, не сомневаясь, как он выразился, что у такой прелестной особы должно быть приятное имя. Монахиня ответила, что ее зовут Карме-лой. Дон Фердинандо, решив, что это самое восхитительное имя, какое он когда-либо слышал, повторил его шепотом более двадцати раз за то время, что прошло после легкого ужина, который ему подали, до того момента, когда дежурившая возле его постели монахиня принесла приготовленное для него вечернее снадобье.