Кармела явилась в назначенный час и даже несколько заранее. Дон Фердинандо поблагодарил ее за пунктуальность. Бедная девушка бросила взгляд на часы и, увидев, что пришла более чем на двадцать минут раньше положенного времени, покраснела самым восхитительным образом.
После того как граф проглотил снадобье, Кармела села в большое кресло, стоявшее на другом конце комнаты. И тогда больной спросил у нее самым вкрадчивым голосом, почему она ушла так далеко от него. Кармела ответила, что боится потревожить его сон. Дон Фердинандо воскликнул, что он совершенно не хочет спать, и стал умолять Кармелу оказать ему милость, побеседовав с ним. Девушка, покраснев, придвинула кресло к его постели.
Молодые люди некоторое время сидели молча: Кармела с опущенными глазами, а дон Фердинандо, напротив, с обращенным на Кармелу взором. Теперь он мог рассматривать ее в свое удовольствие. Девушка была одним из самых восхитительных созданий, какие только можно вообразить, — с темными волосами, кончики прядей которых виднелись из-под ее белоснежного головного убора; с такими большими голубыми глазами, что в них могли одновременно отразиться два человека; с прямым точеным носом, как у изваяний древних гречанок, от которых она происходила; с губами, розовыми, как кораллы, которые добывают возле мыса Пассаро; с фигурой античной нимфы и ножкой ребенка. Единственное, что можно было поставить в упрек столь совершенной красавице, это слишком бледный цвет матового лица, который еще больше подчеркивал синеватые круги вокруг ее глаз, свидетельствовавшие о бессонных ночах и душевных терзаниях.
Проведя четверть часа в подобном созерцании, дон Фердинандо внезапно нарушил молчание.
— Отчего такая прелестная особа, как вы, выглядит несчастной? — спросил он у Кармелы. — Разве есть на свете человек, настолько жестокий, чтобы заставить проливать слезы эти прекрасные глаза, за один только взгляд которых любой мужчина с превеликим удовольствием отдал бы жизнь?
Девушка вздрогнула, словно этот вопрос оказался созвучным ее собственным мыслям, и дон Фердинандо увидел, как две светлые и блестящие жемчужины, качавшиеся на кончиках длинных ресниц Кармелы, упали одна за другой на ее колени.
— Так было угодно Богу, — ответила девушка, — давшему мне старших брата и сестру, которым отец собирается оставить все наше состояние. И поскольку на меня не хватило приданого, я была обручена с Богом, который, видимо, уготовил меня для этого.
— Это ваш отец потребовал от вас подобной жертвы? — спросил дон Фердинандо.
— Да, мой отец, — ответила Кармела, подняв свои прекрасные глаза к небу.
— И как зовут этого жестокосердного человека?
— Граф дон Франческо ди Терра Нова.
— Граф ди Терра Нова! — вскричал дон Фердинандо. — Это же друг моего отца.
— О Боже мой, да, и на этом основании мне удалось добиться от него лишь согласия на то, что я поступлю в монастырь вашей тетушки.
— И вы без сожаления отказались от мирской жизни? — спросил дон Фердинандо.
— Я еще не знала никакой мирской жизни, до того как поступила в этот монастырь, за исключением той, что можно увидеть сквозь перекладины жалюзи, — ответила Кармела, — поэтому у меня не было никаких оснований сожалеть о ней, и я надеялась, что одиночество принесет мне счастье или хотя бы покой. Некоторое время я пребывала в этой уверенности, но, увы, поняла, что ошиблась, и теперь, признаться, со смертельным страхом ожидаю часа, когда мне придется принять постриг.
— О да! — воскликнул дон Фердинандо. — Это легко заметить; вы не созданы для жизни в монастыре. Для этого требуется непреклонное сердце, в то время как у вас отзывчивое и жалостливое сердце, не так ли?
— Увы! — вздохнула девушка.
— Вы, должно быть, не можете видеть людских страданий, не проявляя жалости к тому, кто страдает; поэтому, стоило мне вас увидеть, как я почувствовал, что мое сердце преисполнилось надеждой.
— Господи! — воскликнула девушка. — Что же я могу для вас сделать?
— Вы можете вернуть мне жизнь, — заявил дон Фердинандо с многозначительным взглядом, до глубины души взволновавшим девушку.
— Что нужно для этого сделать?.. Говорите.
— О! Вы не пожелаете этого сделать, — продолжал дон Фердинандо, — вы получили слишком строгие указания и скорее дадите мне умереть, чем поступитесь своим долгом.
— Умереть?! — вскричала Кармела.
— Да, умереть, — слабеющим голосом произнес граф, откидываясь на подушку, — ибо я чувствую, что умираю.
— О! Говорите, и если я смогу вам чем-то помочь...
— Конечно, вы сможете все, что пожелаете, ведь мы здесь одни, не так ли? Кроме нас, в монастыре никто не бодрствует?
— Значит, исполнить то, что вы желаете, очень трудно? — покраснев, спросила прелестная сиделка.
— Вам стоит только захотеть, — ответил дон Ферди-нандо.
— В таком случае, говорите, — пролепетала Кармела.
Просьба дона Фердинандо вовсе не оправдала ожиданий красавицы-монахини.
— Достаньте мне жареного цыпленка и бутылку бордо, — сказал дон Фердинандо.
Кармела не смогла удержаться от улыбки.
— Но от этого вам станет дурно, — сказала она.
— Мне станет дурно? — воскликнул дон Фердинандо. — Да поймите же, что я рассчитываю только на это, чтобы поправиться. Но все во главе с негодяем-доктором сговорились, чтобы меня погубить, и вы тоже участвуете в этом заговоре, вы тоже, я же вижу; вы, такая добрая, такая красивая; вы, ради которой, по правде сказать, мне так хочется жить.
— Ну, разве что вы съедите только маленький кусочек цыпленка?
— Одно крылышко.
— Ну, разве что вы выпьете только капельку вина?
— Одну росинку.
— Хорошо! Я схожу и принесу то, что вы хотите.
— Ах! Вы святая! — воскликнул дон Фердинандо, хватая руки послушницы и целуя их с восторгом куда менее духовным, чем позволяло ему то определение, которое он только что ей дал.
Поэтому Кармела отдернула руки, словно к ним прикоснулись не губы Фердинандо, а раскаленное железо.
Что касается графа, то он смотрел вслед прелестной монахине с чувством благодарности, граничившим с преклонением, и за время ее короткого отсутствия был вынужден признаться себе, что даже в Палермо ему не доводилось встречать ни одной женщины, которая могла бы красотой, изяществом и душевной чистотой выдержать сравнение с Кармелой.
Восторг больного стал еще большим, когда она вернулась, держа в одной руке тарелку со столь желанным птичьим крылышком, а в другой — хрустальный бокал, наполовину полный бордо. Теперь она казалась ему уже не простой смертной, а богиней; это была сама Геба, подающая амброзию и подносящая нектар.
— Я не смогла принести все за один раз, — сказала прелестная подавальщица, ставя тарелку и бокал на стол, который она придвинула к постели больного, — но сейчас я принесу вам хлеб к цыпленку и варенье на десерт. Подождите.
— Ступайте, — сказал дон Фердинандо, — и, главное,
возвращайтесь быстрее, — все это покажется мне еще вкуснее, если вы будете здесь.
Однако, как ни спешила Кармела, голод дона Ферди-нандо оказался столь мучительным, что несчастный больной не смог дождаться ее возвращения, и, вернувшись, девушка увидела, что цыплячье крылышко съедено без остатка и бокал бордо осушен до дна. Затем настала очередь хлеба и варенья: их постигла такая же участь.
После того как с ужином было покончено, надо было скрыть его следы, и Кармела отнесла обратно в буфетную всю взятую там посуду, собираясь сказать, если похищение будет замечено, что это она проголодалась. Таким образом, бедняжка уже готова была пойти ради красавца-больного на один из самых тяжких грехов, запрещенных Церковью.