Понятно, что великолепное угощение, которому отдал дань дон Фердинандо, лишь усилило еще неясные и неопределенные чувства юноши к прелестной послушнице, с первого взгляда зародившиеся в его сердце. И потому, пока она ходила в буфетную, он размышлял о жестоком обычае, обрекавшем такую красивую девушку на вечное безбрачие из-за того, что она, на свою беду, имела брата, который, чтобы не уронить чести, подобающей человеку его положения, нуждался во всем отцовском состоянии. Кстати, это была совершенно необычная для дона Фердинандо мысль, ибо он десятки раз слышал о таких жертвах и никогда не придавал им значения. Почему же теперь граф ди Терра Нова казался ему тираном, по сравнению с которым Дионисий Старший был в его глазах личностью, исполненной добродушия и человеколюбия?
Когда Кармела вернулась в комнату больного, она прежде всего заметила растроганное и одновременно страстное выражение его взгляда. Поэтому, пройдя три-четыре шага, девушка остановилась, как бы не решаясь вернуться на прежнее место у постели больного; между тем граф пригласил ее сесть там столь умоляющим жестом, что у нее не хватило мужества отказаться.
Как бы высоко не воспарял человек в своем воображении, в нем всегда присутствует материальное начало, которое не могут долго удерживать в вышине крылья любви, поэзии или честолюбия. Материальное начало стремится к земле, в то время как дух стремится к небу, но, будучи тяжелее его, оно неизменно возвращает человека в круг физических потребностей. Поэтому, находясь рядом с очаровательной женщиной, бедный дон Фердинандо прежде всего подумал о своем голоде и, после того как он малодушно удовлетворил эту свою потребность, его тотчас же начал одолевать сон. И все же, следует сказать к чести нашего героя, что он уступил этому второму противнику не так быстро, как первому, и попытался ему противостоять. Однако борьба оказалась короткой и тщетной, и графу пришлось сдаться: он взял маленькие ручки Кармелы в свои руки и уснул, касаясь их губами.
Сон дона Фердинандо был долгим, сладким и крепким, полным приятных сновидений, а проснуться ему предстояло с улыбкой на устах и любовью во взгляде. Бедная девушка долго смотрела, как он спит, а затем ее тоже охватил сон. Она хотела было высвободить свои руки, чтобы поудобнее устроиться в кресле, но раненый удержал их, не просыпаясь, и тихо застонал, когда она попыталась их убрать. У Кармелы не хватило духу противиться: она очень осторожно прислонилась к постельному валику, и обе эти прелестные головы проспали на одной подушке всю ночь.
Дон Фердинандо проснулся первым; открыв глаза, он прежде всего увидел прекрасную спящую девушку, которая, несомненно, тоже видела какой-то сон, но, вероятно, не столь приятный и радостный, как его сновидения, ибо сквозь ее опущенные веки сочились слезы, бледные щеки судорожно трепетали, а губы слега подрагивали. Вскоре черты лица Кармелы исказились от невыразимого ужаса, все ее тело, казалось, напряглось, готовясь к отчаянной борьбе, и несколько бессвязных слов сорвались с ее уст. Наконец, громко вскрикнув, девушка так резко поднесла руки к своей голове, что сбила с нее свой чепец послушницы, и ее длинные волосы рассыпались по плечам; в то же мгновение она проснулась от испытываемого ею невыносимого страдания, открыла глаза и увидела, что лежит в объятиях дона Фердинандо. Она снова вскрикнула, но на этот раз от радости и, по-видимому, была так довольна, что, когда выздоравливающий прикоснулся губами к ее прекрасным, еще влажным от слез глазам, она не стала сопротивляться и позволила поцеловать себя дважды.
Бедной девушке снилось, что отец заставляет ее принять постриг, и она проснулась, как только увидела, что ножницы приближаются к ее прекрасным локонам. Все еще трепеща от испуга, Кармела рассказала этот печальный сон дону Фердинандо, тем временем целовавшему длинные волосы, которые она так боялась потерять, и шепотом клявшемуся, что, пока он жив, ни один волос не упадет с ее головы.
Между тем пробил час, когда Кармеле пришлось расстаться с больным. Поскольку, по всей вероятности, раненый должен был выздороветь прежде, чем снова настала бы ее очередь дежурить, она расставалась с ним навсегда; это реальное огорчение добавилось к горю, только что пережитому ею. Дон Фердинандо мог бы успокоить девушку, но вместе со здоровьем к нему вернулся эгоизм, и он хотел сполна обратить в свою пользу разлуку, которую девушка считала вечной: она уже позволила Фердинандо прикасаться губами к ее рукам и глазам и даже не пыталась закрывать свои бледные горящие щеки; к тому же, разве до сих пор эти поцелуи не были поцелуями друга, поцелуями брата?
Стоило девушке уйти, как появилась почтенная аббатиса; дон Фердинандо, чувствовавший себя окрепшим, вместо того чтобы признаться, что к нему вернулось хорошее самочувствие, пожаловался на еще большую слабость, чем накануне. Испуганная тетушка спросила у него, неужели ночная сиделка недостаточно хорошо за ним ухаживала; дон Фердинандо ответил, что, напротив, с тех пор как он оказался в монастыре, за ним еще не ухаживали столь прилежно и умело, поэтому он даже решил попросить тетушку приставить к нему ту же самую девушку и в последующие ночи. Дон Фердинандо выразил эту просьбу таким умоляющим и слабым голосом, что добрая настоятельница, опасаясь огорчить больного, поспешила его заверить, что, коль скоро эта сиделка его устраивает, у нее нет возражений, чтобы за ним ухаживала только она; при этом аббатиса добавила, что, если эти постоянные бдения будут слишком утомлять девушку, ее освободят от посещения утренних и даже дневных богослужений.
Успокоенный на этот счет дон Фердинандо перевел разговор на другую тему: он заявил, что ужасная слабость, которую он испытывает, проистекает, очевидно, от крайнего недостатка пищи. Добрая настоятельница признала, что молодой человек двадцати лет и в самом деле не может питаться только бульоном из лягушек, вареньем и мармеладом; кроме того, она пообещала присылать ему днем крепкий бульон и рыбное филе. Затем, поскольку долг призывал ее в церковь, она распрощалась с больным, который несколько воспрянул духом после того и другого обещания.
Едва лишь тетушка оставила дона Фердинандо одного, как больной решил опробовать свои силы. Неделей раньше такая же попытка не увенчалась особым успехом, но на этот раз он с честью выдержал испытание. Молодой человек тщательно закрыл дверь, чтобы никто не застал его за этим занятием, способным доказать, что он не настолько болен, как пытался убедить в этом других, и несколько раз прошелся по комнате, никоим образом не впадая в обморочное состояние и лишь испытывая небольшую слабость, которая, несомненно, должна была пройти благодаря его новому укрепляющему режиму. Что касается раны, то она окончательно закрылась, и от недавних кровопусканий не осталось никаких следов. Опробовав свои силы, дон Фердинандо начал так старательно приводить себя в порядок, что нетрудно было догадаться: на смену мыслям, всецело занимавшим его до этого дня, пришли другие: он расчесал и надушил свои прекрасные черные волосы, которые его камердинер не расчесывал и не пудрил с той самой ночи, когда графа ранили, и которые, обретя свой естественный цвет, были ему к лицу ничуть не в меньшей степени; затем он снова открыл дверь, лег в постель и стал ждать дальнейшего развития событий.
Настоятельница сдержала свое слово с полнейшей точностью, и в назначенный час дон Фердинандо получил обещанные крепкий бульон, рыбное филе и даже стаканчик липарийского муската, о котором в их соглашении не было речи. Правда, все порции были отмерены со скупостью, вызванной страхом за его здоровье, но это немногое оказалось весьма вкусным. Хотя такая видимость трапезы была не в состоянии полностью утолить голод дона Фердинандо, съеденного им было достаточно, чтобы поддержать его силы до наступления ночи, а ночью разве не мог он рассчитывать на добрую Кармелу, готовую предоставить все содержимое буфетной в его распоряжение?
На этот раз Кармела пришла еще чуть пораньше, чем накануне. Бедняжка отнюдь не скрывала своей радости от известия о том, что настоятельница по просьбе дона Фердинандо назначала ее отныне единственной сиделкой больного. В порыве благодарности она подбежала прямо к постели молодого человека и уже сама, точно ему это полагалось, подставила обе свои щеки. Фердинандо прикоснулся к ним губами, взял руки Кармелы и посмотрел на нее с такой кроткой и нежной улыбкой, что бедняжка, не осознавая, что говорит, прошептала: "О! Я так счастлива!" — и рухнула в стоящее возле кровати кресло, откинув голову на его спинку.