Пеппино пообещал сделать все, что желал граф. Садовник, как и было ему еще раньше приказано, держал наготове в домике, где он жил, факелы, клещи, напильники и лом. Побег, как уже говорилось, был назначен на послезавтрашнюю ночь; лошади должны были ждать возле наружной стены, Пеппино следовало трижды хлопнуть в ладоши и, после того как Фердинандо повторит тот же сигнал, перебросить лестницу через стену.
Вопреки этому плану, а скорее, даже вследствие этого плана, дон Фердинандо продолжал делать вид, что он по-прежнему изнемогает от крайней слабости; впрочем, благодаря этому притворству он достигал сразу двух целей: во-первых, продлевал ночные бдения Кармелы подле него и, во-вторых, избавлял тетушку от каких-либо подозрений относительно своих намерений сбежать. Уловка удалась вполне: утром бедная женщина нашла своего племянника таким немощным, что вечером она вернулась, чтобы справиться о его здоровье; дон Фердинандо ответил ей, что он попробовал встать, но, не имея сил стоять, был вынужден тотчас же лечь. Добрая аббатиса сурово побранила больного за этот опрометчивый шаг и спросила, по-прежнему ли он доволен своей сиделкой; граф ответил, что он проспал всю ночь и, следовательно, не может ничего сказать по этому поводу, но что ему помнится, будто он видел, проснувшись один раз, как девушка бодрствовала и молилась; настоятельница подняла глаза к небу и ушла, получив исчерпывающие сведения. Благодаря им Кармеле разрешили приходить к больному на час раньше, чем обычно.
Молодые люди чрезвычайно обрадовались новой встрече, однако Кармела проплакала весь день. Что касается Фердинандо, то он не горевал и не испытывал угрызений совести: у него был такой сияющий вид, что Кармела не осмелилась огорчать его своей печалью. К тому же, едва лишь молодой человек дотронулся до ее руки, едва лишь они обменялись взглядами, едва лишь губы Фердинандо прикоснулись к ее бледным и в то же время горячим губам, как все было забыто.
День, последовавший за этой ночью, прошел так же, как и все прочие дни; между тем Фердинандо еще никогда не чувствовал, что его душа настолько переполнена счастьем: он любил и был любим. Затем настала ночь, а потом ей на смену пришел новый день — последний день, который дону Фердинандо предстояло провести в монастыре. Следующей ночью Пеппино должен был явиться за ним, приведя с собой лошадей.
У дона Фердинандо не хватало духу что-либо сообщить Кармеле; к тому же он опасался, как бы от горя или по слабости она не выдала его. Увидев, что близится час, когда Пеппино должен был подъехать к Катании, он подошел к окну, открыл его и, указывая Кармеле на дивное небо, усыпанное звездами, спросил, не доставило бы ей удовольствие спуститься вместе с ним в сад и подышать этим чистым, насыщенным морской свежестью воздухом. Кармела желала всего, чего желал Фердинандо. Ее счастье состояло не в том, чтобы находиться в том или ином месте и дышать тем или иным воздухом; ее счастье состояло в том, чтобы быть рядом с любимым и дышать тем же воздухом, что и он. Поэтому она лишь улыбнулась и ответила: "Пойдем".
Дон Фердинандо оделся, положил в карман ключ от темного коридора и спустился в сад, опираясь о руку Кармел ы. Они сели под сенью олеандров. И тут дон Фердинандо спросил у Кармелы, известны ли ей подробности события, благодаря которому ему посчастливилось ее встретить. Кармела знала лишь то, что знали все, но она сказала ему, что была бы очень рада услышать эту историю из его собственных уст. Затем девушка обняла графа за шею и, положив голову ему на плечо, стала ждать его слов так же, как бедные цветы, поникшие после слишком жаркого дня, ждут легкого ветерка и прохладной росы, от которых их головки снова смогут подняться.
Дон Фердинандо рассказал девушке всю эту историю — от своей первой встречи с Кантарелло до их поединка. Во время этого рассказа бедная Кармела прошла через страшные муки, испытывая одновременно любовь и страх. Дон Фердинандо чувствовал, как девушка придвигается к нему, вздрагивает, содрогается и трепещет. В тот миг, когда молодой человек заговорил о полученном им ударе шпагой, она вскрикнула и едва не потеряла сознание. Наконец, в ту минуту, когда он закончил рассказ и держал заплаканную Кармелу в своих объятиях, с другой стороны стены послышались три хлопка. Кармела вздрогнула.
— Что это? — вскричала она.
— Любишь ли ты меня, Кармела? — спросил дон Фердинандо.
— Что это за сигнал? — повторила девушка. — Не обманывай меня, Фердинандо, я сильнее, чем ты думаешь. Только скажи мне всю правду, чтобы я знала, на что мне надеяться или чего бояться.
— Хорошо! — промолвил Фердинандо. — Это Пеппи-но, он пришел за мной.
— И ты уйдешь? — спросила Кармела.
Девушка до того побледнела, что дон Фердинандо испугался, как бы она не умерла.
— Послушай, — сказал он, наклоняясь к ее уху, — ты хочешь уехать со мной?
Кармела вздрогнула и резко поднялась, но тут же опять села.
— Послушай, Фердинандо, — сказала она, — одно из двух: либо ты меня любишь, либо не любишь; если ты меня не любишь, то, останусь я здесь или последую за тобой, ты все равно меня бросишь и я погибну в глазах людей и в глазах Бога; если же ты меня любишь, то непременно вернешься за мной, получив благословение и согласие моего отца, не так ли? В тот день, когда я снова увижу тебя, Фердинандо, когда я снова увижу тебя и назову своим мужем, я встану перед тобой на колени, ибо ты вернешь мне честь и спасешь жизнь. Если же я не увижу тебя больше, то умру — вот и все.
Фердинандо заключил девушку в объятия.
— О да! Да! Да! — воскликнул он, осыпая ее поцелуями. — Да, будь спокойна, я вернусь.
Между тем сигнал повторился.
— Ты слышишь? — спросила Кармела. — Тебя ждут.
Фердинандо ответил, в свою очередь трижды хлопнув в ладоши, после чего моток веревок, переброшенный через стену, упал к его ногам.
Кармела испустила вздох, похожий на стон, и горе, переполнявшее ее душу, вырвалось наружу: она разразилась такими бурными и приглушенными рыданиями, что Фердинандо, уже сделавший шаг к веревочной лестнице, вернулся к девушке и, обвив ее стан рукой, а затем придвинувшись к ней, сказал:
— Послушай, Кармела, только скажи, и я останусь с тобой.
— Фердинандо, — ответила девушка, призывая на помощь все свое мужество, — ты сказал, что в этом подземелье скрыта какая-то странная тайна, возможно, кто-то погребен там заживо; только подумай, Фердинандо, только подумай; прошло уже две недели с тех пор, как Кантарел-ло погиб, а ты был ранен; уже две недели, о Боже, даже подумать страшно! Уезжай, Фердинандо, уезжай, ведь стоит мне задержать тебя хотя бы на миг, как ты, быть может, когда-нибудь предстанешь передо мной с суровым осуждающим видом и, быть может, впервые скажешь: "Кармела, это твоя вина". Уезжай же, уезжай!
С этими словами девушка бросилась к мотку веревок и развернула лестницу, которой суждено было отнять у нее все, что она любила на этом свете. Благодаря ясновидению, свойственному лишь женскому сердцу, она догадалась о том, что в часовне происходит какая-то страшная трагедия. Дон Фердинандо, которому до сих пор приходило в голову лишь то, что в часовне спрятаны какой-то похищенный клад или груда украденных вещей, начал осознавать, что там, возможно, таится нечто иное. Эти отчаянные крики, этот звон цепей, которые крестьяне приняли за стенания души Кантарелло, пришли ему на ум, и тогда он, в свою очередь, принялся укорять себя за то, что так долго медлил, и ему стали в полной мере ясны удивительная сила и возвышенное милосердие Кармелы, которая, вместо того чтобы удерживать своего возлюбленного, самоотверженно торопила его с отъездом. Он почувствовал, что еще сильнее любит ее и, сжимая ее в объятиях, произнес:
— Кармела, я клянусь тебе перед лицом Бога, который нас слышит...
— Никаких клятв! Никаких клятв! — воскликнула девушка, закрывая ему рот рукой. — Пусть тебя приведет обратно любовь, Фердинандо, а не данное мне обещание. Просто скажи мне: "Кармела, будь спокойна, я вернусь". Вот и все, и я буду верить в тебя, как верю в Бога.
— Будь спокойна, я вернусь, — шепотом сказал молодой человек, касаясь губами губ своей возлюбленной, — о да, я вернусь; если я не вернусь, то, значит, я мертв.
— В таком случае, — с улыбкой произнесла девушка, — будь спокоен, мы расстанемся ненадолго.