Пеппино во второй раз повторил тот же сигнал.
— Да-да, я иду! — вскричал Фердинандо, бросившись к лестнице и быстро поднявшись на гребень стены.
Оказавшись там, он обернулся и увидел, что девушка стоит на коленях, протягивая к нему руки.
— Прощай, Кармела! — крикнул он. — Прощай, моя жена перед Богом и вскоре перед людьми!
После этих слов он спрыгнул вниз с другой стороны стены.
— До свидания, — послышался слабый голос, — до свидания, я буду тебя ждать.
— Да-да, — отозвался Фердинандо.
Он вскочил на лошадь, приведенную Пеппино, вонзил шпоры ей в брюхо и устремился вместе со следовавшим за ним садовником по дороге, которая вела в Сиракузу: его переполняли опасения, что если он еще немного задержится, то у него уже не хватит духу уехать.
ПОДЗЕМЕЛЬЕ
Бог уберег дона Фердинандо и Пеппино от всяких нежелательных встреч, и на рассвете они прибыли в Бельведере.
Не заезжая в деревню, они сразу же направились к садовой калитке, заперли лошадей в конюшне, взяли факелы, лом, клещи, напильник и пошли в часовню. Они никого не встретили на своем пути, поскольку суеверные страхи продолжали держать ее возможных посетителей на расстоянии, и вошли туда незамеченными.
Дон Фердинандо был глубоко взволнован, оказавшись там, где ему довелось испытать такое сильное волнение и подвергнуться такой страшной опасности; тем не менее он твердым шагом направился к потайной двери, но по дороге увидел следы засохшей крови Кантарелло, до сих пор алевшей повсюду на мраморных плитах в той части каменного пола, что прилегала к колонне, у подножия которой он упал. Дон Фердинандо отвернулся с невольным содроганием и обогнул это место, храня молчание и искоса глядя на след, мимоходом оставленный смертью, а затем направился к потайной двери и без труда открыл ее. Войдя в коридор, молодые люди зажгли факелы, прошли по нему дальше, спустились по лестнице и оказались перед второй дверью; они за одну минуту взломали ее, но, когда она распахнулась, оттуда пахнуло таким зловонием, что им пришлось сделать несколько шагов назад, чтобы глотнуть чистого воздуха. Затем дон Фердинандо велел садовнику вернуться обратно и оставить первую дверь открытой, чтобы наружный воздух мог проникать под эти подземные своды. Пеппино поднялся по лестнице, открыл дверь, закрепил ее и снова спустился в подземелье. Между тем дон Фердинандо, сгоравший от нетерпения, продолжал свой путь, и Пеппино увидел свет его факела далеко впереди; внезапно садовник услышал крик и бросился к своему хозяину. Дон Фердинандо стоял, прислонившись к третьей, только что открытой двери: его взгляду открылось такое ужасное зрелище, что он не смог удержаться от крика, на который и прибежал Пеппино.
Эта третья дверь вела в подвал с низким сводом, где находились три трупа: труп мужчины, прикованного к стене цепью, которой было опоясано его туловище; труп женщины, распростертой на матрасе, и труп ребенка, примерно полутора лет, лежавшего на трупе своей матери.
И тут молодые люди вздрогнули: им послышался какой-то стон.
Они тотчас устремились в подвал; мужчина и женщина были мертвы, но ребенок еще дышал: он припал губами к вене на материнской руке, и, по-видимому, кровь, которую он пил, продлила ему жизнь. Однако ребенок до того ослабел, что было ясно: если ему срочно не окажут помощь, для него все будет кончено; женщина, очевидно, умерла всего несколько часов тому назад, а мужчина — двумя-тремя днями раньше.
Дон Фердинандо немедленно принял решение, продиктованное серьезностью обстоятельств: он велел Пеп-пино взять ребенка, а затем, убедившись, что в этом зловещем подвале не осталось ни одной живой или мертвой души, за исключением незнакомых им обоим мужчины и женщины, захлопнул дверь, быстро вышел из подземелья, закрыл потайной вход и вместе со следовавшим за ним Пеппино направился в деревню Бельведере. По дороге Пеппино сорвал апельсин и выдавил из него сок на губы ребенка, который открыл глаза и тут же закрыл их вновь, поднеся к ним руки и жалобно застонав, по-видимому до боли ослепленный ярким дневным светом; но поскольку в то же самое время, страдая от жажды, он открыл рот, Пеппино повторил свой опыт, и ребенок, хотя и держа глаза по-прежнему закрытыми, казалось, начал приходить в чувство.
Дон Фердинандо отправился прямо к судье и подробно рассказал ему обо всем, что недавно произошло, предъявив умирающего ребенка в качестве доказательства своих слов; он призвал его последовать за ним в часовню, чтобы составить протокол и опознать умерших; после этого молодой человек пошел в сопровождении судьи к врачу, оставил ребенка на попечение его жены, и четверо мужчин направились в часовню.
С тех пор как Фердинандо и Пеппино покинули подземелье, там ничего не изменилось. Судья начал составлять протокол.
Труп, прикованный к стене, принадлежал мужчине лет тридцати пяти-тридцати шести, который, как видно, отчаянно пытался избавиться от своих оков, ибо он все еще тянул свои судорожно сжатые руки к устам своей жены; эти руки были испещрены следами его собственных укусов, скорее знаками отчаяния, чем голода. Врач установил, что со времени смерти мужчины прошло примерно два дня. Этот человек был ему совершенно незнаком, как и судье.
Женщине было, вероятно, двадцать шесть—двадцать восемь лет. Ее смерть, по-видимому, была довольно спокойной: мать вскрыла себе вену вязальной спицей, чтобы продлить жизнь своему ребенку, и умерла, угасая от слабости, как уже было сказано. Врач полагал, что она скончалась всего несколько часов тому назад. Как и мужчина, она, очевидно, была посторонней в деревне, и ни врач, ни судья не помнили, чтобы они когда-нибудь видели ее лицо.
Рядом с головой женщины, у стены стоял сломанный стул, накрытый нижней юбкой. Судья поднял этот стул, и стало видно, что его поставили, чтобы скрыть отверстие, проделанное в нижней части стены. Оно было достаточно широким для того, чтобы через него мог пролезть человек, но его глубина не превышала четырех-пяти футов. Осмотрев это отверстие, мужчины увидели, что его, скорее всего, вырыли с помощью деревянного орудия, именуемого сицилийскими женщинами маццарелло; наши крестьянки носят за поясом такое же, и оно служит им для того, чтобы поддерживать вязальные спицы. Кроме того, они обнаружили под матрасом несколько огромных камней, извлеченных из основания стены; их достала оттуда все та же женщина, у которой не было никаких вспомогательных средств, кроме собственных рук и этого орудия. Таковы могущество человеческой воли и сила отчаяния! Земля, как и камни, была прикрыта матрасом, несомненно для того, чтобы утаить их от глаз тех, кто сторожил узников.
Осмотр продолжался. Мужчины нашли в одном из углублений в стене бутылку из-под масла, глиняный кувшин из-под воды, потухшую лампу и жестяную кружку. Другое углубление в стене почернело из-за того, что в этом месте, должно быть, неоднократно разводили огонь, хотя здесь не было никакого канала, по которому мог бы уходить дым.
Посреди подвала стоял стол. Сев за этот стол, чтобы писать, судья увидел еще одну, на этот раз оловянную кружку с какой-то темной жидкостью; рядом с кружкой лежало перо, а на полу валялись три-четыре листка бумаги. Было обнаружено, что эти листки исписаны — без соблюдения орфографии, мелким и убористым, хотя и довольно разборчивым почерком. Тут же принялись искать другие обрывки бумаги и нашли еще два клочка в соломенном тюфяке, лежавшем под трупом мужчины. Очевидно, эти листочки не были спрятаны там умышленно, а скорее, случайно упали со стола, и их разнесли по полу ногами. Поскольку страницы были пронумерованы, их соединили, разложили по порядку, а затем прочли следующее.
"Во имя Отца, Сына и Святого Духа, аминь!
Я написала эти строки в надежде, что они попадут в руки какого-нибудь сердобольного человека. Кем бы ни оказался этот человек, мы умоляем его во имя того, что ему дороже всего на этом и на том свете, высвободить нас из могилы, в которую мы, мой муж, мой ребенок и я, погребены вот уже несколько лет, никоим образом не заслужив этого чудовищного наказания.
Меня зовут Тереза Лентини, я родилась в Таормине, и сейчас мне, вероятно, двадцать восемь-двадцать девять лет. С тех пор как нас заточили в этом подвале, где я пишу, я потеряла счет часам, перестала отличать день от ночи и утратила меру времени. Мы здесь очень давно — вот и все, что мне известно.