Я жила в Катании, в доме маркиза ди Сан Флоридио, куда была помещена как молочная сестра молодой графини Лючии. Молодая графиня скончалась в 1768 году, насколько я помню, но маркиза, которой я напоминала ее любимую дочь, решила не отпускать меня от себя. Она тоже умерла, эта добрая и достойная маркиза; Господь соблаговолил забрать к себе ее душу, ибо маркизу любили все.
После этого я хотела вернуться к своей матушке, но маркиз ди Сан Флоридио мне этого не позволил. В его доме жил в качестве управляющего один человек, предки которого на протяжении четырех-пяти поколений состояли на службе у предков маркиза и которому были известны все его секреты и его имущественное положение; словом, это был человек, которому маркиз безгранично доверял. Его звали Гаэтано Кантарелло. Хозяин решил выдать меня замуж за этого человека, чтобы, как он говорил, мы оба могли оставаться при нем до конца его дней.
Кантарелло был мужчина лет двадцати восьми—тридцати, красивый, но с довольно суровым лицом. Его не в чем было упрекнуть; он казался честным человеком и не был ни игроком, ни распутником. Ему досталось наследство от отца, и он получил от щедрот маркиза сумму, значительную для человека его звания; стало быть, это была выгодная партия, если принять во внимание мою бедность. Однако, когда маркиз ди Сан Флоридио сообщил мне об этом намерении, я невольно принялась дрожать и плакать: в насупленных бровях этого человека, в диком выражении его глаз и в резком звуке его голоса было нечто такое, что инстинктивно внушало мне страх. Правда, я слышала от всех своих подруг, как мне посчастливилось, что меня полюбил Кантарелло и что Кантарелло — самый красивый мужчина в Мессине. Поэтому я мысленно спрашивала себя, не глупо ли с моей стороны одной так судить о своем женихе, в то время как все вокруг видят его в другом свете. И потому я упрекала себя за то, что была несправедлива к бедному Кантарелло. Эти упреки были тем более обоснованными, что, в то время как я относилась к Кантарелло с безотчетным отвращением, мне было ясно, что я испытываю противоположное чувство к молодому виноградарю из окрестностей Патерно, по имени Луиджи Поллино, который приходился мне дальним родственником. Мы с ним дружили с самого детства, и незаметно для нас эта дружба переросла в любовь.
Вот почему мы оба пришли в страшное отчаяние, когда маркиз поделился со мной своими планами относительно меня и Кантарелло, к тому же моя матушка, считавшая, что о таком браке я не могла и мечтать, предала интересы бедного Луиджи и перешла на сторону богатого управляющего, заявив, что я должна отказаться от своего родственника и отныне не думать ни о ком, кроме его соперника.
Мы подошли к началу 1783 года, и день нашей свадьбы был назначен на 15 марта, но тут настал недоброй памяти день 5 февраля. Весь день 4-го дул сирокко, так что все пребывали в оцепенении, которое приносит с собой этот ветер. Маркиз ди Сан Флоридио оставался из-за подагры в своих покоях, где он лежал на кушетке. Я находилась в соседней комнате, готовая прибежать по первому же его зову, если бы, часом, ему что-нибудь понадобилось, как вдруг в воздухе раздался странный звук и дворец начал раскачиваться, словно корабль на море. Вскоре в стене, отделявшей мою комнату от покоев маркиза, появилась трещина, в которую можно было просунуть руку; в то же время параллельная ей стена рухнула, и потолок, лишившись опоры с той стороны, опустился до пола. Я бросилась в противоположную сторону, чтобы избежать удара, и оказалась под рухнувшей стеной, точно под крышей; в тот же миг из комнаты маркиза послышался страшный крик. Я оказалась рядом с трещиной, появившейся в стене, и прильнула к этой щели. Одна из балок, падая, ударила маркиза по голове, и он, оглушенный, упал с кушетки на пол. Я хотела было броситься ему на помощь, как вдруг через дверь комнаты, находившейся напротив той, где была я, в покои маркиза вошел Кантарелло. Когда он увидел лежавшего без сознания хозяина, лицо его приняло такое странное выражение, что я содрогнулась от ужаса. Кантарелло огляделся по сторонам, проверяя, один ли он здесь; затем, убедившись, что рядом никого нет, он бросился к своему хозяину; сначала я подумала, что он хочет оказать ему помощь, но я ошиблась. Кантарелло снял витой пояс, которым был перевязан халат маркиза, и обмотал его вокруг шеи хозяина; затем, налегая коленом на его грудь, он задушил его. Перед смертью маркиз открыл глаза и, конечно, узнал своего убийцу, так как он протянул к нему сложенные руки. Я невольно вскрикнула. Кантарелло поднял голову. "Здесь кто-то есть?" — грозно спросил он. И тут я увидела во всей их свирепой жестокости эти насупленные брови и этот взгляд, которые всегда пугали меня, даже когда его лицо оставалось спокойным. Дрожа и едва ли не умирая от страха, я молча опустилась на пол. Мгновение спустя, видя, что никто так и не появился, я поднялась и снова прильнула к щели, забыв о смертельной опасности, которой подвергалась сама, оставаясь во дворце, грозившем окончательно рухнуть в любую минуту, — до того я была ошеломлена и отчасти заворожена страшной сценой, только что разыгравшейся у меня на глазах. Маркиз неподвижно лежал на полу и казался мертвым. Кантарелло стоял перед секретером, который, как мы знали, был полон золотом и банкнотами, судя по тому, что там никогда не оставлялся ключ, а с ним, как нам было известно, маркиз ни на минуту не расставался. Управляющий хватал золото и банкноты пригоршнями и лихорадочно набивал ими карманы своего сюртука; забрав все, он сдернул с кровати маркиза матрас из кукурузной соломы, опрокинул секретер на матрас, навалил на секретер стулья и, достав из печи головню, поднес огонь к этой груде дерева. Вскоре, когда пламя разгорелось, Кантарелло выбежал через ту же дверь, в которую он вошел.
Выдвигая против человека смертельное обвинение, я клянусь перед Богом и людьми, что мой рассказ является точным и что я ничего не упустила и не прибавила к событиям, происходившим на моих глазах.
Маркиз был мертв; пламя распространялось ужасающе быстро; дворец так сильно сотрясался от толчков, что казалось, будто он может рухнуть в любую минуту. Во мне проснулся инстинкт самосохранения; я выползла из окружавших меня со всех сторон развалин, добралась до лестницы и спустилась по ней как во сне, не чувствуя под ногами ступеней. Было слышно, как лестница обрушилась за моей спиной. Оказавшись в прихожей, я столкнулась лицом к лицу с Кантарелло и закричала; он хотел схватить меня под руку и потянуть за собой, но я бросилась на улицу, призывая на помощь. Улицы были наводнены бегущими людьми; я смешалась с толпой и затерялась среди людских потоков, вынесших меня на главную площадь. Я потеряла Кантарелло из вида, а больше мне ничего и не требовалось в ту минуту.
День прошел в смертельных страхах, а затем наступила ночь. Большинство домов в Мессине были объяты пламенем, и пожар озарял улицы и площади зловещим пугающим светом. Между тем, поскольку вместе с темнотой к людям отчасти вернулось спокойствие, они стали считать мертвых, причисляя к ним отсутствующих, а также разыскивать живых; всякий, у кого были отец или мать, брат или друг, призывали их по имени. У меня здесь не было никого: моя мать жила в Таормине. Я молча сидела, опустив голову на колени, и беспрестанно воскрешала в памяти чудовищную сцену, которую мне пришлось наблюдать днем, как вдруг услышала, что кто-то с невыразимым ужасом выкрикивает мое имя. Подняв голову, я увидела человека, перебегавшего, словно безумный, от одной группы людей к другой: это был Луиджи. Я встала и произнесла его имя; узнав меня, он радостно закричал, кинулся ко мне, взял меня на руки и понес как ребенка. Я не сопротивлялась, обвив руками шею Луиджи и закрыв глаза. Повсюду вокруг нас раздавались страшные крики; я видела сквозь прикрытые веки красноватые отблески пламени и временами чувствовала жар огня; наконец, примерно полчаса спустя, движение уносившего меня человека замедлилось, а затем совсем прекратилось. Я открыла глаза: мы были за пределами города; изнемогавший от усталости Луиджи опустился на одно колено и держал меня на другом. На горизонте виднелась Мессина, которая горела и рушилась с оглушительным грохотом. Стало быть, я была спасена, я лежала в объятиях Луиджи и находилась вне досягаемости этого гнусного Кантарелло, — так, по крайней мере, я полагала!