Я живо вскочила и сказала Луиджи: "Я могу идти, бежим, бежим!"
Луиджи передохнул; он горел таким же желанием меня спасти, как я — бежать: он положил мне руку на пояс, чтобы меня поддержать, и мы пошли дальше. Придя в Кон-тессе, мы встретили человека, гнавшего из полуразрушенной деревни стадо из пяти-шести мулов. Луиджи подошел к нему и предложил купить одного мула, уже оседланного; они тут же договорились о цене. Расплатившись, Луиджи забрался на мула, а я села позади него. На рассвете мы прибыли в Таормину.
Я побежала к матушке: бедная женщина считала меня погибшей! Я сказала ей, что маркиз убит, а дворец сгорел и что мне суждено было бы погибнуть, если бы не Луиджи;
я бросилась к ее ногам и поклялась, что скорее умру, чем буду принадлежать Кантарелло.
Матушка меня любила: она уступила. Луиджи вошел; она назвала его своим сыном, и было решено, что на следующий день я стану его женой.
Матушка стала более сговорчивой в основном потому, что я лишилась всего после событий, повлекших за собой гибель маркиза. Я занимала в его доме более высокое положение по сравнению с обычными слугами, и у меня даже не было постоянного жалованья. Лишь время от времени маркиз делал мне какой-нибудь денежный подарок, который я тотчас же отсылала матушке; кроме того, как я уже говорила, он собирался дать мне приданое. Это приданое, насколько я знаю, должно было составить 10 000 дукатов, но ничто не подтверждало этого намерения, ибо маркиз не оставил никакого завещания. Хотя эта сумма и была обещана, ее никто не обязан был выплачивать. Семья маркиза ничего не знала об этом обещании, а я ни за что на свете не стала бы предъявлять свои права на эти деньги. Таким образом, я, и в самом деле, лишилась всего со смертью маркиза, и матушка, столь упорно отказывавшаяся выдать меня за Луиджи, была теперь, по-моему, очень рада в глубине души, что его чувства по отношению ко мне не изменились, в то время как такое вполне могло произойти с Кантарелло. К тому же матушка действительно меня любила, и она поняла, что моя неприязнь к нему превратилась в непреодолимое отвращение, ведь она слышала, как я совершенно искренне поклялась, что скорее умру, чем буду принадлежать этому человеку. Поэтому, даже если бы Кантарелло явился и стал добиваться моей руки, она, я думаю, предоставила бы мне свободу выбирать между ним и его соперником.
День прошел в исполнении каждым из нас своего религиозного долга. Священника попросили быть в церкви на следующий день, в десять часов утра; наших родственников и друзей заранее известили о том, что в этот час нам предстоит получить брачное благословение. Что касается Луиджи, то он уже давно лишился родителей, и у него не осталось никаких близких родственников, которых, по его мнению, следовало бы известить об этом событии.
Нашей свадьбе предшествовали недобрые предзнаменования. Хотя в Таормине, расположенной на скалистой возвышенности, землетрясение было не таким сильным, как в Мессине и Катании, в городе, тем не менее, тоже ощущались толчки, которые в любую минуту могли стать более мощными. Однако на этот раз Бог уберег нас, и день прошел без каких-либо значительных происшествий.
Между тем часы пробили десять; мы отправились в церковь, сопровождаемые почти всеми жителями деревни. Когда мы вошли туда, мне показалось, что какой-то человек прячется за одной из колонн в самой темной и отдаленной части часовни. Каким бы обычным и естественным ни было присутствие на венчании еще одного любопытного, с этой минуты я, то ли повинуясь инстинкту, то ли предчувствуя беду, уже не спускала глаз с этого мужчины.
Богослужение началось, но в тот миг, когда мы преклонили колено перед алтарем, мужчина отделился от колонны, подошел к нам и, встав между священником и мной, сказал:
"Этот брак не может свершиться!"
"Кантарелло!" — вскричал Луиджи, потянувшись к своему карману за ножом.
Я крепко схватила его за руку, хотя почувствовала, что и сама побледнела.
"Не мешайте святому таинству, — произнес священник, — и, кто бы вы ни были, уходите".
"Этот брак не может свершиться!" — повторил Кантарелло более громким и властным голосом.
"Почему же?" — спросил священник.
"Потому что эта женщина — моя жена", — ответил Кантарелло, указывая на меня пальцем.
"Я! Жена этого человека! — вскричала я. — Он сошел с ума!"
"Это вы, Тереза, сошли с ума, — невозмутимо продолжал Кантарелло, — или, точнее, умышленно лишились памяти. Разве вы не помните, что маркиз ди Сан Флори-дио давно обручил нас друг с другом и что как раз накануне землетрясения, то есть четвертого в полночь, нас обвенчали в его домовой церкви, где он сам соблаговолил быть нашим свидетелем и где нас обвенчал его собственный капеллан?"
Я испуганно вскрикнула, зная, что и маркиз, и капеллан погибли и, следовательно, ни тот, ни другой не мог дать показаний в мою пользу.
"Неужели вы совершили это святотатство, дочь моя?" — спросил священник, с крайне подозрительным видом направляясь ко мне.
"Отец мой! — воскликнула я. — Клянусь вам всем самым святым на свете..."
"А я, — заявил Кантарелло, протягивая руку к алтарю, — клянусь вам..."
"Не надо клятвопреступлений! — вскричала я. — Не надо клятвопреступлений! Разве за вами еще недостаточно злодеяний, за которые вам придется отвечать перед Богом?"
Кантарелло вздрогнул и пристально посмотрел на меня, словно желая проникнуть в глубину моей души; однако на этот раз его взгляд не смутил меня, а придал мне силы, ибо я заметила, что в его глазах сквозит страх. Я воспользовалась этим кратковременным колебанием и сказала священнику:
"Отец мой, этот человек — несчастный безумец, который любил меня, и я могу приписать преступление, которым он решил сегодня себя запятнать, исключительно переизбытку его любви. Прошу вас, позвольте мне поговорить с ним вполголоса возле алтаря, но у всех вас на глазах, и я надеюсь, что он раскается и признает мою правоту".
Кантарелло рассмеялся.
"Это я сказал правду, — промолвил он, — и нет такой силы на свете, которая могла бы заставить меня отречься от своих слов".
"Тихо! — ответила я. — И следуйте за мной".
Бог вдохнул в меня небывалую, неведомую силу, которую я в себе до тех пор даже не подозревала. Священник спустился с алтаря; я подала Кантарелло знак следовать за мной, и он это сделал. Все присутствующие образовали вокруг нас широкий круг; один Луиджи стоял впереди, сжимая в руке нож и не спуская с нас глаз.
"Тереза, — сказал Кантарелло шепотом, первым заговорив со мной, как будто он страшился того, что я собиралась сказать, — почему вы не сдержали слово, которое было дано вами маркизу ди Сан Флоридио? Зачем вы вынудили меня прибегнуть к такому средству?"
"Потому, — ответила я, в свою очередь пристально глядя на него, — что не желала быть женой вора и убийцы".
Кантарелло побледнел как смерть, но все же, за исключением этой бледности, ничто не указывало на то, что нанесенный мной удар поразил его в самое сердце.
"Вора и убийцы! — повторил он со смехом. — Я надеюсь, вы объясните мне эти слова?"
"Я могу дать вам лишь одно объяснение, — был мой ответ, — я находилась в соседней комнате и сквозь трещину в стене видела все".
"И что же вы видели?" — спросил Кантарелло.
"Я видела, как вы вошли в спальню маркиза в тот самый миг, когда его ранило упавшей балкой; я видела, как вы бросились на него и задушили его поясом от его халата; я видела, как вы взломали секретер и забрали все: золото и банкноты, а затем сдернули с кровати соломенный матрас, опрокинули секретер, стулья, диван и подожгли все это головней, взятой из печи. Это я закричала, заставив вас поднять голову, а когда вы встретили меня внизу, в прихожей, и я убежала от вас, вы подумали, что я побледнела от испуга, не так ли? А я побледнела от ужаса".
"Сказка придумана довольно неплохо, — произнес Кантарелло. — И вы, конечно, надеетесь, что вам поверят?"
"Да, ибо это не сказка, а страшная реальность".
"А где же доказательство?"
"Что? Какое доказательство?"
"Да, надо будет представить доказательство. Во дворце был пожар, труп сгорел, а секретер, где хранились это выдуманное золото и эти воображаемые банкноты, обратился в пепел. Да, доказательство! Доказательство!"