И тут, наверное, мне подал мысль Господь.
"Значит, вы не знаете, что произошло?" — спросила я.
"Что же произошло?"
"После вашего ухода, после того как вы уехали из города, чтобы припрятать украденное в каком-нибудь надежном убежище, слуги маркиза собрались и, когда ненадолго настало спокойствие, поднялись в его спальню. Найденный там труп оказался неповрежденным, его поместили в часовне, и след от удавки вокруг его шеи, несомненно, виден до сих пор. Да, секретер обратился в пепел; да, банкноты сгорели, но золото плавится, а не горит. Слуги знали, что этот секретер был полон золота; они станут искать золотые слитки, а слитков там не окажется. Тогда я скажу, где они должны найтись; быть может, стоит хорошенько поискать в подвалах и саду вашего дома в Катании, и они там найдутся".
Кантарелло издал нечто вроде глухого рычания, которое могла слышать только я, и мне стало понятно, что он раздумывает, не заколоть ли меня тут же кинжалом, а там будь что будет.
"Если вы только шелохнетесь, — сказала я, отступая на шаг, — я позову на помощь, и вы погибли. Лучше подумайте".
В самом деле, Луиджи и еще трое молодых людей из числа наших родственников и друзей были настороже, готовые броситься на Кантарелло по первому моему знаку. Кантарелло посмотрел на них искоса, увидел, что они настроены враждебно, и, казалось, на минуту задумался.
"А что, если я уйду, если я уеду из Сицилии, если я позволю вам наслаждаться счастьем с вашим Луиджи?"
"Тогда я буду молчать".
"Кто мне за это поручится?"
"Я своей клятвой".
"И даже ваш муж не узнает о том, что случилось?"
"Если только вы оставите нас в покое и не попытаетесь омрачить наше счастье".
"В таком случае, поклянитесь".
Я протянула руку к алтарю.
"О Господи! — произнесла я вполголоса. — Прими клятву, которую я сейчас даю, обещая никогда не говорить ни одной живой душе на свете о том, что мне пришлось увидеть во дворце Сан Флоридио пятого февраля. Услышь клятву, которую я даю убийце и вору, обещая утаить его преступление от всех, точно сама была его сообщницей, и никогда, ни прямо, ни косвенно, никому не открывать эту тайну".
"Даже на исповеди".
"Даже на исповеди; если только, — прибавила я, — он сам не избавит меня от клятвы какими-нибудь новыми происками".
"Поклянитесь кровью Христа!"
"Клянусь кровью Христа!"
"Отец мой, — промолвил Кантарелло, спустившись по ступеням алтаря и обращаясь к священнику, — я несчастный грешник, простите меня и помолитесь за меня; я солгал, эта женщина незамужняя".
Кантарелло произнес эти слова таким тоном, как будто их исторгло из его уст одно лишь раскаяние, а после прошел мимо группы молодых людей; Луиджи и управляющий обменялись взглядами: в одном из них сквозило презрение, а в другом — угроза; затем, закутавшись в плащ, Кантарелло решительным шагом направился к двери и ушел.
После этого брачная церемония, прерванная столь странным и неожиданным образом, была без каких бы то ни было других происшествий доведена до конца.
Когда мы вернулись домой, Луиджи начал допытываться, что произошло между мной и Кантарелло, и спросил, с помощью какого средства мне удалось заставить его подчиниться; я лишь ответила, что дала клятву, как он, наверное, видел, и эта клятва заключается в том, чтобы я хранила молчание. Луиджи больше не настаивал, зная, что никакие просьбы не заставят меня нарушить столь торжественно данное обещание, и с тех пор я ни разу не слышала, чтобы он с досадой вспоминал о моем отказе.
Мы стали жить в доме Луиджи. Это был очаровательный уединенный домик, стоявший среди виноградников в трех четвертях льё от Патерно, по другую сторону Джаретты, на дороге в Ченторби. Ходили слухи, что Кантарелло уехал из Сицилии, и никто не видел его с того самого дня, когда он появился в церкви Таормины. Впрочем, ни убийство, ни кража так и не вышли наружу, и никто не подозревал, что смерть маркиза ди Сан Флоридио была не случайна.
В течение трех лет мы, Луиджи и я, были самыми счастливыми людьми на земле; единственным горем, которое мы пережили, стала потеря нашего первенца, но Бог послал нам второго сына, пышущего здоровьем и силой, и мало-помалу мы начали забывать о первой утрате, какой бы горькой она ни была. Наш второй ребенок, который был еще грудным младенцем, находился в Феминаморте, небольшой деревушке, расположенной примерно в двух льё от нашего дома, и по воскресеньям либо мы навещали его, либо кормилица привозила его к нам.
Однажды, в ночь со 2 на 3 декабря 1787 года, кто-то принялся колотить в дверь нашего дома; Луиджи встал и спросил, кто там стучит.
"Откройте, — послышался мужской голос, — я прибыл из Феминаморты, меня послала кормилица вашего ребенка".
Я закричала от ужаса, ибо этот посланец, явившийся в столь поздний час, не предвещал ничего хорошего.
Луиджи открыл дверь. На пороге стоял мужчина в крестьянской одежде.
"Что вам нужно? — спросил его Луиджи. — Неужели наш ребенок заболел?"
"Сегодня в пять часов у него начались судороги, — сказал крестьянин, — и кормилица просит вам передать, что если вы сейчас же не поспешите к ней, то она боится, как бы бедный младенец не умер до того, как в утешение себе вы успеете его поцеловать".
"А врач?! — вскричала я. — Врач?! Не следует ли нам сходить в Патерно за врачом?"
"Незачем, — ответил крестьянин, — это приведет лишь к тому, что вы опоздаете, а деревенский врач уже там, возле ребенка".
После этого крестьянин, точно он и сам спешил, бегом направился обратно в Феминаморту.
"Если вы придете раньше нас, — крикнул Луиджи ему вдогонку, — передайте кормилице, что мы идем за вами следом".
"Хорошо", — ответил крестьянин, голос которого уже начал теряться вдали.
Мы в спешке оделись, заливаясь слезами, после чего, закрыв за собой дверь, тоже поспешили в Феминаморту; однако примерно на полпути, когда мы оказались в узком проходе между скалами, четверо мужчин в масках бросились на нас, повалили на землю, связали нам руки, заткнули рот и завязали глаза. Затем они запихнули нас с
Луиджи в дорожные носилки, которые везли на своих спинах мулы, закрыли на ключ дверцы и ставни и тотчас же двинулись в путь, пустив мулов крупной рысью. По прошествии примерно четырех-пяти часов мы остановились; спустя мгновение дверь носилок открылась, и мы догадались, ощутив повеявшую на нас прохладу, что, по-видимому, находимся в какой-то пещере; после этого нам вынули изо рта кляпы.
"Где мы и куда вы нас ведете?" — тотчас вскричала я, тогда как Луиджи задал почти тот же вопрос.
"Пейте и ешьте, — ответил совершенно незнакомый голос, пока нам развязывали руки, оставляя, однако, наши ноги связанными, — пейте и ешьте, а остальное не ваша забота".
Я сорвала с лица повязку. Как я и предполагала, мы находились в пещере; двое мужчин в масках и с пистолетами в руках стояли по бокам носилок, в то время как двое остальных протягивали нам вино и хлеб.
Луиджи оттолкнул вино и хлеб, а затем потянулся к своим ногам, чтобы развязать державшую их веревку; но один из мужчин тут же приставил к его груди пистолет.
"Еще одно подобное движение, — сказал он, — и ты покойник".
Я попросила Луиджи не оказывать никакого сопротивления.
Нам снова предложили хлеб и вино.
"Я не голоден и не хочу пить", — сказал Луиджи.
"Я тоже", — прибавила я.
"Как вам будет угодно, — произнес мужчина, который уже говорил с нами и голос которого был нам незнаком, — но, в таком случае, не взыщите, если вам снова свяжут руки, заткнут рты и наденут повязку на глаза".
"Делайте что хотите, — сказала я, — мы в вашей власти".
"Подлые мерзавцы!" — пробормотал Луиджи.
"Ради Бога! — вскричала я. — Ради Бога! Луиджи, не перечь, ты же видишь, что эти господа не собираются нас убивать. Наберись терпения, и, может быть, они сжалятся над нами".
В ответ на эту с тревогой высказанную надежду послышался лишь взрыв смеха, но он заставил меня содрогнуться до глубины души. Я узнала этот смех, так как уже слышала его в церкви Таормины. Без сомнения, мы оказались во власти Кантарелло и он был в числе сопровождавших нас четырех мужчин в масках.