Как-то раз, вместо того чтобы завести свои часы, Луиджи разбил их о стену; начиная с этого дня мы потеряли счет времени — оно перестало для нас существовать и обратилось в вечность.
Между тем я заметила, что Кантарелло приходит точно раз в неделю, и всякий раз, когда он являлся, делала пометку на стене, что более или менее заменяло нам часы; но, в конце концов, мне надоел этот бесполезный календарь, и я перестала отмечать визиты нашего тюремщика.
Время тянулось бесконечно: возможно, прошло еще несколько лет. Я забеременела.
Это было чрезвычайно радостное и в то же время крайне тягостное ощущение. Стать матерью в неволе, дать человеческому существу жизнь, но лишить его дневного света; знать, что плод твоего чрева, бедный невинный малютка, еще не родившись, обречен на невыносимые муки, от которых вы сами скоро сойдете в могилу!
Ради нашего ребенка мы снова обратились к Богу, о ком уже почти забыли. Мы столько молились за себя, так и не получив никакого ответа, что в конечном счете решили, будто он нас не слышит; и все же мы принялись молиться за своего ребенка, причем так страстно, что наши голоса должны были прорваться сквозь земные недра.
Я ничего не сказала Кантарелло о том, что нас ждет. Я боялась, сама не знаю почему, как бы, узнав об этом, он не придумал какой-нибудь новый зловещий план в отношении нас или нашего ребенка. В один прекрасный день он застал меня сидящей на кровати и кормящей бедного малютку грудью.
Увидев это, Кантарелло вздрогнул; мне показалось, что его мрачное лицо смягчилось. Я бросилась к его ногам.
"Обещайте, что мой ребенок не будет навеки погребен в этой темнице, — сказала я ему, — и я вас прощу".
Кантарелло на миг задумался, а затем, приложив руку ко лбу, произнес:
"Я вам это обещаю!"
Придя в следующий раз, он принес мне все необходимое для того, чтобы одеть ребенка.
Между тем я чахла на глазах. Как-то раз Кантарелло посмотрел на меня с жалостью, которой я до тех пор у него не замечала.
"У вас ни за что не хватит сил вскормить этого ребенка", — сказал он.
"Ах! — вздохнула я. — Вы правы, и я понимаю, что умираю. Мне не хватает воздуха".
"Хотите выйти отсюда со мной?" — спросил Кантарелло.
Я вздрогнула.
"Выйти! А как же Луиджи и мой ребенок?"
"Они останутся здесь, чтобы отвечать мне за ваше молчание".
"Никогда! — ответила я. — Никогда!"
Кантарелло молча взял фонарь, который он поставил на стол, и вышел.
Я не знаю, сколько часов после этого мы с Луиджи хранили молчание.
"Ты была неправа", — наконец, сказал Луиджи.
"Но зачем выходить?" — спросила я.
"Ты могла бы узнать, где мы находимся, и заметить, куда он тебя ведет. Ты могла бы найти какой-нибудь способ сообщить о том, что мы здесь, и призвать на помощь сердобольных людей. Ты была неправа, повторяю".
"Хорошо, — сказала я, — если он снова заговорит со мной об этом, то я соглашусь".
И мы погрузились в обычное наше молчание.
Прошла еще неделя. Кантарелло пришел опять; помимо обычных съестных припасов, он принес с собой довольно объемный сверток.
"Вот мужская одежда, — сказал он, — когда вы решите выйти, наденьте ее, я пойму, что это значит, и возьму вас с собой".
Я ничего не ответила, но, придя в следующий раз, Кантарелло увидел, что я одета в мужскую одежду.
"Пойдемте", — произнес он.
"Минутку! — вскричала я. — Поклянитесь, что вы снова приведете меня сюда".
"Вы будете здесь через час".
"Я следую за вами".
Кантарелло пошел впереди меня, запер первую дверь, и мы оказались в коридоре. В этом коридоре была вторая дверь, которую он открыл и снова закрыл, а затем мы поднялись, преодолев десять—двенадцать ступеней, и оказались перед третьей дверью.
Кантарелло повернулся ко мне, вынул из кармана платок и завязал мне глаза. Я слушалась его как ребенок; я до такой степени чувствовала себя во власти этого человека, что даже наблюдение за окружающим казалось мне бессмысленным.
Завязав мне глаза, Кантарелло открыл дверь, и мне показалось, что я попала в другую атмосферу. Мы прошли шагов сорок по плиточному полу; некоторые плиты глухо отзывались, как будто под ними находились подземные склепы, и я решила, что мы находимся в церкви. Затем Кантарелло выпустил мою руку и открыл еще одну дверь.
На этот раз я решила, судя по тому, как повеяло свежим воздухом, что мы, наконец, вышли на улицу из подвала и церкви; и прежде чем Кантарелло успел снять с моих глаз платок, я сорвала его с лица, не думая о возможных последствиях своего нетерпения!
Я встала на колени, настолько прекрасным показался мне мир! Вероятно, было четыре часа утра, начинало светать; звезды понемногу исчезали с небосклона, и солнце показалось из-за небольшой гряды холмов; передо мной простирался необозримый горизонт: слева от меня были развалины, справа — луга и река; передо мной раскинулся город, а за этим городом виднелось море.
Я поблагодарила Бога за то, что он позволил мне еще раз увидеть все эти красоты, которые, несмотря на то что вокруг еще царили сумерки, до такой степени ослепляли меня, что я была вынуждена закрыть глаза, ибо жизнь в подземелье сильно ослабила мое зрение. Пока я молилась, Кантарелло закрыл дверь. Как я и думала, это был вход в церковь. Впрочем, сама церковь была мне совершенно незнакома, и я даже не представляла себе, где нахожусь.
Но это не имело значения, ибо я запомнила все до мельчайших подробностей, что не составило для меня никакого труда, ибо все окружающее отражалось в моей душе как в зеркале.
Мы подождали, пока на улице не рассвело окончательно, а затем направились в деревню. По дороге мы повстречали двух-трех человек, которые поздоровались с Кантарелло как со знакомым. Придя в деревню, мы вошли в третий дом на ее правой стороне. В глубине комнаты, возле кровати, я увидела какую-то старуху за прялкой; у окна сидела молодая женщина, примерно моих лет, и вязала; ребенок двух-трех лет ползал по полу.
Женщины, казалось, восприняли появление Кантарел-ло как должное; однако я заметила, что они ни разу не назвали его по имени. Мое присутствие их удивило. Несмотря на то, что я была в мужском платье, молодая женщина распознала мой пол и стала вполголоса подшучивать над тем, кто меня сопровождал. "Это молодой священник, — сурово ответил он, — молодой священник, мой родственник, который скучает в семинарии, и время от времени я забираю его оттуда, чтобы он развеялся".
Что касается меня, то я, должно быть, казалась тем, кто меня видел, какой-то дурочкой. Множество беспорядочных мыслей теснились в моей голове: я размышляла, не следует ли мне позвать на помощь, на выручку, рассказать обо всем, изобличить Кантарелло как вора и убийцу. Затем я пресекла эти мысли, рассудив, что все в доме, должно быть, знают и уважают этого человека, в то время как я им незнакома; меня могли принять за сумасшедшую, сбежавшую из одиночной камеры, и не придать значения моим словам; в противном же случае Кантарелло мог сбежать, добраться до церкви и убить моего мужа с ребенком. Он же сказал, что ребенок и муж отвечают за меня. К тому же где и каким образом мне удалось бы разыскать их? Не была ли дверь, через которую мы вышли из церкви, потайной и столь тщательно замаскированной, что ее невозможно обнаружить? Я решила выждать, посоветоваться с Луиджи и без спешки решить, как нам дальше действовать.
Минуту спустя Кантарелло простился с обеими женщинами, взял меня под руку, спустился по какой-то улочке на берег реки и на протяжении четверти льё следовал вдоль ее течения, которое вело в направлении церкви; после этого, сделав крюк, он привел меня к тому же входу, через который я вышла, завязал мне глаза и открыл дверь, а затем закрыл ее за нами. Я снова насчитала сорок шагов. И тут открылась вторая дверь; на меня пахнуло холодом и сыростью подземелья, и я преодолела двенадцать ступеней внутренней лестницы; мы добрались до третьей, а затем до четвертой двери: ее петельные крюки заскрипели в свою очередь. Наконец, Кантарелло втолкнул меня с по-прежнему завязанными глазами в подвал и запер за мной дверь. Я живо сорвала повязку и увидела перед собой Луиджи и ребенка.