Я хотела тотчас же рассказать Луиджи все, что видела, но он поднес палец к губам, показывая, что Кантарелло может подслушивать за дверью и узнать обо всем, что мы друг другу скажем. Я села на матрас, заменявший мне кровать, и стала кормить грудью ребенка.
Луиджи не ошибся: примерно час спустя мы услышали тихо удалявшиеся шаги. Очевидно, Кантарелло, раздосадованный нашим молчанием, решил уйти. Тем не менее, несмотря на видимость того, что мы остались одни, мы пока не чувствовали себя в безопасности и подождали еще несколько часов; по прошествии этого времени я села рядом с Луиджи и тихо рассказала ему обо всем увиденном мною, не упустив при этом ни одной мелочи и не забыв ни единой подробности.
Луиджи ненадолго задумался, а затем, в свою очередь, задал мне несколько вопросов, на которые я ответила утвердительно.
"Я знаю, где мы находимся, — заявил он, — эти развалины — руины Эпипол, река — это Анапо; город — это Сиракуза; наконец, эта часовня принадлежит маркизу ди Сан Флоридио".
"О Господи!" — воскликнула я, припомнив давнюю историю о маркизе ди Сан Флоридио, который во времена владычества испанцев просидел десять лет в подземелье настолько хорошо замаскированном, что даже самые ярые враги маркиза не смогли его обнаружить.
"Да, именно так, — сказал Луиджи, угадав мои мысли, — да, мы находимся в подземелье маркиза Франческо и столь же надежно скрыты от людских глаз, как если бы уже лежали в могиле".
И тут мне стало ясно, насколько он рад, что я не поддалась своему порыву позвать людей на помощь.
"Ну что, — спросил Луиджи после долгого молчания, — у тебя появилась хотя бы малейшая надежда? Ты придумала какой-нибудь план?"
"Послушай, — ответила я, — из двух этих женщин та, что моложе, смотрела на меня с сочувствием; именно ей надо постараться сообщить, кто мы такие и где находимся".
"Каким образом?"
Я подошла к столу и взяла два листка чистой бумаги, в которую были завернуты какие-то фрукты.
"Впредь, — сказала я Луиджи, — надо будет откладывать и прятать любую бумагу, которую нам удастся раздобыть; я напишу на ней всю нашу печальную историю и, когда снова окажусь в этом доме, вложу ее в руку молодой женщины".
"А что если, несмотря на все это, люди не смогут найти вход в подземелье; что если арестованный Кантарелло будет молчать и мы останемся погребенными в этой могиле?"
"Не лучше ли умереть, чем так жить?"
"А как же наш ребенок?" — спросил Луиджи.
Я вскрикнула и бросилась к своему ребенку. Да простит меня Бог! Я забыла о бедном малютке, а отец о нем вспомнил.
Тем не менее было решено, что я буду действовать в соответствии с предложенным мною планом; однако мне не следовало упускать из вида ничего, что могло бы указать дорогу тем, кто отправится искать нас. Затем мы снова принялись ждать, но теперь уже с большим нетерпением, ибо на горизонте появился проблеск надежды, пусть и очень далекий.
В то же время, каким бы страстным ни было мое желание во второй раз оказаться на воле, мне следовало скрывать его, чтобы не возбуждать у Кантарелло подозрений; он же, казалось, совершенно забыл о том, что мне предлагал. В течение четырех месяцев я даже не заговаривала об этом; между тем мои силы снова до того истощились, что как-то раз Кантарелло, увидев, что я лежу недвижимая и бледная как смерть, сам сказал:
"Если через неделю вы захотите отсюда выйти, то будьте готовы: я возьму вас с собой".
Мне достало сил сдержаться и не показать, как я обрадовалась этому предложению; я лишь кивнула в знак подчинения.
Все это время мы откладывали любую бумагу, какую только могли собрать, и ее уже было достаточно для того, чтобы подробно описать все наши беды.
В назначенный день, когда Кантарелло пришел, я была готова выйти с ним. Как и в первый раз, он дошел впереди меня до второй двери и там, как это было тогда, завязал мне глаза; затем все прошло в том же порядке. На пороге церкви я сняла с глаз повязку.
Мы вышли из подземелья примерно в то же время, что и в первый раз; перед моими глазами предстало то же зрелище, однако, как ни странно, оно уже не показалось мне столь прекрасным, как тогда.
Мы отправились в деревню и зашли в тот же самый дом. Обе женщины по-прежнему были там: одна из них пряла, другая вязала. На столе лежали перья и стояла чернильница. Я прислонилась к этому столу и незаметно положила одно из перьев в карман. Тем временем Кантарелло тихо разговаривал с молодой женщиной. Судя по всему, речь опять шла обо мне, так как, разговаривая, она поглядывала на меня. Я слышала, как женщина сказала ему: "Мне кажется, что ваш юный родственник так и не привык к жизни в семинарии, ведь он теперь еще бледнее и печальнее, чем в первый раз, когда вы его к нам приводили". Старуха же не сказала ни слова и не отрывала взгляда от своей прялки: она казалась слабоумной.
Примерно десять минут спустя Кантарелло, как и в первый раз, взял меня под руку, пошел той же дорогой и спустился к берегу небольшой реки. Во время пути я сказала Кантарелло, что тоже хотела бы иметь спицы и пряжу, чтобы вязать, и он пообещал принести мне это.
По дороге к часовне я поняла, что стоит поздняя осень: время жатвы прошло, и урожай винограда уже был собран. Теперь мне стало ясно, почему Кантарелло четыре месяца не предлагал мне выйти на улицу. Он ждал, когда крестьяне уйдут с полей.
У дверей часовни он снова завязал мне глаза. Я покорно шла за ним, не оказывая ни малейшего сопротивления. Я снова отсчитала сорок шагов, и мы остановились. Мне стало ясно, что во время этой задержки Кантарелло рылся у себя в кармане, чтобы достать оттуда ключ. Затем я услышала, как он пытается нащупать замочную скважину в стене. Подумав, что он должен стоять ко мне спиной, я быстро приподняла повязку и тут же ее опустила. Это был всего лишь миг, но его оказалось достаточно. Мы были в часовне, слева от алтаря. Стало быть, дверь находилась между двумя пилястрами.
Именно там следует искать вход в подземелье, искать до тех пор, пока он не найдется, ибо он совершенно определенно находится там.
Кантарелло ничего не заметил. Две двери открылись перед нами одна за другой, и, как только третья дверь закрылась за мной, я снова оказалась в нашей темнице.
Как и в первый раз, мы с Луиджи долго хранили молчание, и, решив, наконец, что Кантарелло никак не может все еще стоять за дверью, я достала из кармана перо и показала его Луиджи. Он сделал мне знак, что перо надо спрятать, и я засунула его под матрас.
После этого я села рядом с мужем и, как и в первый раз, подробнейшим образом рассказала ему о своей прогулке. То, что я узнала о существовании в церкви потайной двери, было драгоценным открытием, и можно было не сомневаться, что, благодаря столь точным сведениям, которые я теперь могла сообщить, людям, в конце концов, удастся найти замочную скважину от двери в подземелье, а отыскав ее, добраться и до нас.
Я подождала еще примерно день, прежде чем попытаться писать, а затем взяла одну из оловянных кружек, разбавила водой немного сажи, оставшейся на стене с того времени, как там жгли огонь, взяла перо и, обмакнув его в эту смесь, с радостью убедилась в том, что она вполне может заменить мне чернила.
В тот же день я приступила, под защитой Господа и Девы Марии, к этой рукописи, в которой содержится точный рассказ о наших злоключениях, а также в высшей степени смиренная и настоятельная просьба к любому христианину, в чьи руки она попадет, как можно скорее прийти нам на помощь.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь!"
Под этими словами был нарисован крест, после чего рукопись продолжалась; однако форма повествования изменилась: вместо прошедшего времени употреблялось настоящее время. Это были уже не воспоминания десяти-, восьми-, шести-, четырех- или двухлетней давности, а ежедневные заметки и непосредственные впечатления, записанные по свежим следам.
"Сегодня Кантарелло явился как обычно; помимо привычных съестных припасов на неделю, он, как и обещал, принес пряжу и вязальные спицы; рукопись и перо были спрятаны, а обе вымытые чистые кружки стояли на столе, так что он ничего не заметил. О Господи! Храни нас и впредь.
Прошло уже три недели, а Кантарелло больше не предлагает вывести меня на прогулку. Неужели у него возникли какие-то подозрения? Не может быть. Сегодня он оставался с нами дольше, чем обычно, и пристально смотрел на меня; я почувствовала, что краснею, будто он мог прочесть на моем лице надежду; и тогда я взяла на руки ребенка и стала баюкать его, напевая, настолько велико было мое волнение.