"О! Вы поете, — сказал он, — стало быть, вам здесь не так уж плохо, как я полагал?"
"Это со мной впервые с тех пор, как я здесь".
"Вам известно, как долго вы находитесь в этом подземелье?" — спросил Кантарелло.
"Нет, — ответила я, — первые два-три года я считала дни, но поняла, что это бесполезно, и перестала себя утруждать".
"Около восьми лет", — сказал Кантарелло.
Я тяжело вздохнула, а Луиджи взревел от ярости. Кантарелло обернулся, смерил Луиджи презрительным взглядом и пожал плечами, после чего, так и не заговорив со мной о прогулке, удалился.
Итак, уже восемь лет мы томимся в этом подземелье. О Боже! О Боже! Ты слышал это из его собственных уст: уже восемь лет! В чем же мы провинились, чтобы так страдать? Ни в чем; ты прекрасно это знаешь, Господи!
О Пресвятая Дева Розария, молись за нас!
О! Услышьте, услышьте меня, вы, чье имя мне неизвестно; вы, моя единственная надежда; вы ведь женщина, как и я, мать, как и я, вы должны сжалиться над моими страданиями; услышьте, услышьте меня!
Кантарелло только что ушел. Миновало еще два с половиной месяца, в течение которых он так ничего и не сказал мне; наконец, сегодня он предложил мне выйти на прогулку через неделю; я согласилась. Через неделю он придет за мной; через неделю моя участь будет в ваших руках; ваши глаза, ваши слова, вся ваша натура, казалось, принимают во мне участие. Моя сестра в Иисусе Христе, не бросайте меня на произвол судьбы!
После моего ухода вы найдете эту рукопись в своем доме. Клянусь спасением своей души, могилой своей матери, жизнью своего ребенка! Все это чистая правда, и то же самое я скажу Богу, когда он призовет меня к себе, и при каждом моем слове ангел, который приведет мою душу к его престолу, будет говорить, рыдая от жалости:
"Господи, это правда!"
Послушайте же: как только вы найдете эту рукопись, ступайте к судье и скажите ему, что в четверти льё от его дома уже восемь лет томятся трое заживо погребенных людей: муж, жена и ребенок. Если Кантарелло — ваш родственник, свойственник или друг, не говорите судье больше ничего, кроме этого, и, клянусь Богоматерью, что, когда я выйду на волю, ни одно обличающее слово не сорвется с моих уст; я клянусь на этом кресте, начертанном здесь мною, и да покарает меня Бог, забрав моего ребенка, если я нарушу это святое обещание!
Итак, ничего не говорите судье, кроме следующих слов: "Поблизости томятся три человеческие существа, несчастнее которых никогда не было на свете; мы можем их спасти: возьмите ломы и клещи; в церкви четыре двери, четыре мощные двери, которые придется взломать, чтобы добраться до узников. Пойдемте, я знаю, где они, пойдемте". Если же судья будет колебаться, станьте перед ним на колени, как я сейчас стою перед вами, и умоляйте его, как я умоляю вас.
И тогда он пойдет, ибо какой же человек, какой же судья откажется спасти трех своих ближних, тем более, если они ни в чем не виноваты? Он пойдет, а вы пойдете впереди него и приведете его прямо к церкви.
Вы откроете дверь и приведете судью в правый придел церкви, тот, где над алтарем находится изображение святого Себастьяна, пронзенного стрелами; когда вы подойдете к алтарю, запомните как следует, вы увидите слева два пилястра. Дверь должна находиться между двумя этими пилястрами. Возможно, вы не сразу ее заметите, так как она необычайно хорошо замаскирована, как мне представляется; возможно, когда вы будете простукивать стену, вам покажется, что там нет никакого отверстия, ибо, поймите, сама эта стена служит входом в подземелье, но вход там, не сомневайтесь в этом и не отступайте от цели. Если ваши поиски поначалу не увенчаются успехом, зажгите факел и подойдите к стене; я говорю вам, что, в конце концов, вы найдете какую-нибудь незаметную замочную скважину, какую-нибудь почти невидимую щель — так оно и будет. Стучите, стучите; быть может, мы вас услышим, мы будем знать, что вы пришли, и это придаст нам надежды и мужества. Помните, что люди за стеной слышат вас и молятся за вас, да, за вас, за судью, за всех наших спасителей, кто бы они ни были; да, я буду каждый день молиться за них всех до самой своей смерти, как молюсь сейчас.
То, что я рассказала, совершенно ясно, не так ли? В церкви маркиза ди Сан Флоридио, в ее правом приделе, приделе святого Себастьяна, между двумя пилястрами. О Боже! О Боже! Я так дрожу, когда пишу вам, моя спасительница, что уж и не знаю, сумеете ли вы это прочесть.
Я бы хотела узнать, как вас зовут, чтобы сто раз повторить ваше имя в своих молитвах. Но всезнающий Бог знает, что я молюсь за вас, а больше ничего и не нужно.
О Боже мой! Только что случилось то, чего еще не случалось с тех пор как мы здесь. Кантарелло приходил два дня подряд. Может быть, за ним следили? Или же он что-то заподозрил? Неужели кто-то догадывается о нашем существовании и пытается нас отыскать? О! Кто бы ни был этот человек, готовый помочь, поддержи его, Господь, приди ему на помощь!
Кантарелло явился в тот миг, когда мы совсем его не ждали. К счастью, бумага была спрятана. Он вошел и стал оглядываться по сторонам, а также простукивать все стены; затем, удостоверившись, что никаких изменений не произошло, он сказал, повернувшись ко мне:
"Я вернулся, так как, по-моему, забыл сказать, что если вы хотите, то я выведу вас на прогулку, когда приду в следующий раз".
"Благодарю вас, — ответила я, — вы мне это говорили".
"А! Я это говорил, — с рассеянным видом произнес Кантарелло, — очень хорошо; выходит, я напрасно вернулся".
После этого он снова огляделся, обследовал стену в двух-трех местах и ушел. Мы слышали, как он удаляется и запирает вторую дверь. Примерно через десять минут после его ухода послышался какой-то громкий хлопок, похожий на выстрел из пистолета или из ружья. Быть может, нам подают сигнал и, как мы надеемся, кто-то бдит сейчас ради нас?
В течение четырех-пяти дней не произошло ничего нового; насколько я могу полагаться на свои расчеты, завтра Кантарелло должен прийти за мной. Скорее всего, до завтрашнего дня я ничего не добавлю к этому рассказу, за исключением очередной мольбы, с которой я обращаюсь к вам, чтобы вы не оставили нас наедине с нашим отчаянием.
О добрая душа, пожалейте нас!
О Господи! О Господи! Что случилось? Либо я ошиблась (а я не могла просчитаться на два дня), либо день, когда Кантарелло должен был прийти, миновал, а он так и не пришел. К тому же я сужу об этом по нашим съестным припасам, которые он пополнял раз в неделю: они на исходе, а он все не идет. Боже мой! Неужели нам уготовано нечто более страшное, чем то, что мы терпели до сих пор? Господи! Я не смею даже сказать тебе, чего я страшусь, так как ужасно боюсь, как бы эхо этой бездны не ответило мне: "Да!"
О Господи! Неужели нам суждено умереть от голода?
Время идет, время идет, а он все не приходит, и кругом не слышно ни единого звука. Боже мой! Мы согласны остаться здесь навеки и никогда больше не видеть солнечного света. Но он обещал отпустить на волю моего ребенка, мое бедное дитя!
Где же он, этот человек, на которого я никогда не могла смотреть без страха и которого я теперь жду как бога-спасителя? Может быть, он заболел? Если это так, Боже, верни ему здоровье. Может быть, он умер, не успев доверить кому-либо страшную тайну нашей могилы? О мое дитя! Мое бедное дитя!
К счастью, ребенок может пить мое молоко и страдает не так сильно, как мы; однако, если у меня не будет еды, молоко быстро иссякнет; у нас остался только один кусок хлеба, один-единственный. Луиджи сказал, что он не голоден, и отдал его мне. О Господи! Будь свидетелем, что я беру его ради своего ребенка, ради ребенка, которому я буду отдавать свою кровь, когда у меня закончится молоко.
О! Происходит нечто еще похуже! Нечто еще более ужасное! Масло закончилось, лампа вот-вот погаснет;
скоро нас окутает могильный мрак, а вслед за ним придет смерть; наша лампа была светом, она была жизнью; мрак станет смертью, причем мучительной смертью.
О! Теперь, раз уже не осталось надежды для наших тел, вы, тот кто спустится в эту жуткую бездну, кто бы вы ни были, молитесь за... Боже! Лампа гаснет... Молитесь за наши души!"