На этом рукопись обрывалась; четыре последних слова были написаны в ином направлении, чем предыдущие строки; по-видимому, их выводили в темноте. Что произошло дальше, одному Богу известно, но предсмертные муки этих людей явно были ужасными.
Кусок хлеба, пожертвованный Луиджи, очевидно, продлил Терезе жизнь на пару дней, ибо врач установил, что муж и жена умерли с промежутком приблизительно в тридцать пять—сорок часов. Это продление жизни матери продлило жизнь ребенку, вот почему из трех этих несчастных созданий выжил только самый слабый.
Чтение рукописи происходило в том самом подземелье, которое стало свидетелем предсмертных мук Терезы и Луиджи; рукопись не оставила никаких сомнений и никаких неясностей во всех этих событиях; после того как к ней добавились показания дона Фердинандо, все стало ясно и понятно всем.
Вернувшись в деревню, дон Фердинандо узнал, что ребенку уже стало лучше; он тотчас же послал гонца в Феми-наморту, чтобы справиться о том, что стало с первенцем Луиджи и Терезы, и узнал, что тот по-прежнему живет у славных людей, которым его доверили; притом какой-то неизвестный, несомненно Кантарелло, исправно вносил плату за проживание и питание ребенка. Дон Фердинандо заявил, что его семья обязуется впредь заботиться о двух несчастных сиротах, а также берет на себя расходы по погребению Луиджи и Терезы, на постоянные заупокойные службы по которым он сделал денежный вклад.
После того как дон Фердинандо уделил внимание жизни одних и смерти других, он подумал, что вправе позаботиться немного о своем личном счастье; он вернулся в Сиракузу вместе с судьей, врачом и Пеппино, и, пока трое его спутников рассказывали маркизу ди Сан Флоридио о том, что произошло в часовне Бельведере, дон Фердинандо отвел свою матушку в сторону и рассказал ей все, что произошло в монастыре урсулинок Катании. Добрая маркиза воздела руки к небу и заявила со слезами на глазах, что рука самого Бога руководила всеми этими событиями и что не пристало гневить Господа, идя против его воли.
Нетрудно догадаться, что дон Фердинандо и не подумал с ней спорить.
Как только маркиза узнала, что маркиз проводил посетителей и остался один, она послала к нему слугу, чтобы узнать, может ли он ее принять; момент оказался благоприятным: маркиз ходил по комнате взад и вперед, повторяя, что его сын проявил одновременно отвагу Ахилла и благоразумие Одиссея. Маркиза обрисовала мужу, как было бы обидно, если бы род, обещавший засиять еще ярче благодаря этому молодому герою, оборвался на нем и угас вместе с ним. Маркиз попросил жену пояснить эти слова, и маркиза заявила, рыдая, что дон Фердинандо, которого эти бурные события месячной давности ввергли в неожиданную скорбь, решил стать монахом. Узнав об этом решении, маркиз чрезвычайно огорчился, но маркиза поспешила добавить, что существует способ отвести удар: дать ему в жены юную графиню ди Терра Нова, которая собиралась принять постриг в монастыре урсулинок в Катании и в которую дон Фердинандо был безумно влюблен. Маркиз тут же заявил, что, как ему кажется, это не только более чем легко устроить, но и к тому же еще более чем пристойно, так как граф ди Терра Нова не только один из его лучших друзей, но и к тому же еще один из самых знатных людей на Сицилии. И потому тотчас же позвали дона Фердинандо, который, как и предполагала его матушка, на этом условии согласился не становиться мона-хом-бенедиктинцем. Маркиз, почесав за ухом, позволил себе высказать некоторые сомнения относительно приданого Кармелы, ибо это приданое, если память ему не изменяла, должно было быть весьма скромным, так как род ди Терра Нова почти что разорился во время непрерывных смут на Сицилии. Но тут дон Фердинандо перебил отца, сообщив, что у Кармелы объявился некий родственник, отписавший ей шестьдесят тысяч дукатов. В стране, где существовало право старшинства, это было весьма неплохое наследство для девушки, тем более для девушки, у которой был старший брат; маркизу нечего было на это возразить, и, будучи человеком, не терпящим в делах промедления, он приказал запрячь лошадей в дорожные носилки и в тот же день отправился к графу ди Терра Нова.
Граф очень любил свою дочь; он определил ее в монастырь лишь потому, что опасался, как бы эта любовь не вынудила его урезать ради дочери наследство сына, которому было предначертано поддерживать славу имени и честь семьи и который нуждался для этого во всем семейном достоянии. Граф заявил, что он со своей стороны не видит никаких препятствий к этому браку, не считая того, что Кармела — бесприданница; на что маркиз ответил с улыбкой, что это уже его дело. Тотчас же двое мужчин, никогда не нарушавших своего слова, дали друг другу слово поженить своих детей.
Маркиз вернулся в Сиракузу. Дон Фердинандо ждал его с нетерпением, которое можно себе представить, и в ожидании отца, чтобы не терять времени напрасно, приказал оседлать свою лучшую лошадь. Узнав, что все устроилось в соответствии с его желаниями, он обнял маркиза, поцеловал маркизу, как безумный сбежал по лестнице, вскочил в седло и во весь опор помчался по дороге, ведущей в Катанию. Отец и мать смотрели в окно, как их сын исчез в облаке пыли.
— Несчастное дитя! — вскричала маркиза. — Он сломает себе шею.
— Не бойтесь, — ответил ей маркиз, — мой сын ездит верхом, как Беллерофонт.
Четыре часа спустя дон Фердинандо был в Катании. Разумеется, настоятельница монастыря едва не лишилась чувств от изумления, а Кармела — от радости.
Три недели спустя молодых людей обвенчали в кафедральном соборе Сиракузы, так как дон Фердинандо не захотел, чтобы таинство состоялось в часовне маркиза ди Сан Флоридио, ибо опасался, что кровь, пятна которой он видел там на полу, может принести ему несчастье.
Когда у подножия кровати Кантарелло подняли каменную плиту, помеченную крестом, под ней обнаружили шестьдесят тысяч дукатов.
Эти деньги дон Фердинандо счел приданым своей жены.
АКУЛА
Мы увидели в Сиракузе все интересное, что могла предложить нам Сиракуза: оставалось лишь пополнить необходимый запас вина; этой важной покупке была посвящена вся вторая половина дня; в тот же вечер бочки с вином были перенесены на сперонару, и мы немедленно последовали туда же за ними, обняв на прощание нашего сведущего и любезного чичероне, который при расставании вручил нам письма для передачи их в Палермо.
Оказавшись на борту, мы увидели, что экипаж, как всегда, весел, бодр и готов к отплытию; даже наш повар, воспользовавшись двухдневным отдыхом, оправился от болезни; он ждал на палубе, готовый накормить нас ужином, ибо, надо сказать, бедняга был преисполнен желания услужить и, как только мог встать на ноги, тотчас же бежал к своим кастрюлям. К сожалению, мы уже отобедали с Гаргалло, из-за чего лишились всякой возможности воспользоваться добрыми намерениями Камы по отношению к нам. После нашего отказа повар отыгрался на Милорде, который всегда был готов к приему пищи и на этот раз в одиночку проглотил макароны, предназначавшиеся Жадену и мне, а в дополнение к ним — приличную порцию хлеба и картофеля; данное обстоятельство, я уверен, оставило у него приятные воспоминания о том, как едят в Сиракузе.
К нашему уходу у капитана начались ревматические боли в пояснице, так что мне волей-неволей пришлось изображать из себя врача, и я прописал ему растирания камфарным спиртом. Пока мы были на берегу, капитан прибегнул к этому средству и, когда мы вернулись, заявил, то ли выдумывая, то ли говоря правду, что ему стало лучше и он намерен и впредь следовать этому предписанию.
Погода в те дни стояла великолепная. Я уже говорил, что нет ничего прекраснее и поэтичнее, чем ночь на сицилийском побережье, между небом и морем, похожими на два расшитых золотом лазурных покрова; поэтому мы оставались на палубе допоздна, играя в какую-то игру, которая была придумана командой и в которой проигравший должен был выпить стакан вина. Само собой разумеется, взяв два-три урока, мы превзошли своих учителей, и наши матросы все время проигрывали; особенно отчаянно не везло Пьетро.
Около полуночи мы удалились в свою каюту, оставив палубу в распоряжение капитана, который установил там нечто вроде помоста и лег на него ничком, чтобы Джованни было легче выполнять мое предписание относительно лечения ревматизма его начальника; однако не успели мы лечь в постель, как послышался душераздирающий крик. Мы с Жаденом бросились к двери и, выбежав на палубу, увидели, что она объята пламенем и посреди этого пламени мечется чья-то фигура в огне; бедняга стремительно перепрыгнул через бортовое заграждение и нырнул в море, в то время как его товарищ, у которого горела только одна рука, носился по палубе, крича как оглашенный и взывая о помощи. На мгновение мы замерли на месте, не понимая, как и члены команды, что же произошло, как вдруг над каютой показалась голова Нунцио и послышался приказ: