— Спустить паруса! Обождем капитана, он сейчас за бортом.
Приказ был исполнен немедленно, точно и без рассуждений, что составляет особенность повиновения, присущего матросам. Парус скользнул вдоль мачты и опустился на палубу; почти тотчас же маленькое судно замерло, подобно птице с подбитым крылом, и до нас донесся голос капитана, просившего бросить ему веревку; через минуту, воспользовавшись ею, капитан поднялся на борт.
И тут все объяснилось.
Джованни подогрел камфарный спирт, чтобы усилить его действенность, и, надев фланелевую рукавицу, принялся растирать капитану поясницу; неожиданно, в то время как его рука совершала путь от тазика с жидкостью к позвоночнику капитана, рукавица вспыхнула огнем от лампы, освещавшей процедуру; огонь немедленно перекинулся с руки врачевателя на затылок пациента, а с его затылка на прочие части тела, увлажненные спиртом. Капитан внезапно ощутил, что его обжигает такой же огонь, как тот, что причинял муки Геркулесу; чтобы его потушить, он кинулся бежать и бросился в море. Это он издал вопль, который мы слышали, и это он пронесся у нас на глазах, как метеор. Его товарищем по несчастью стал бедный Джованни, рука которого, заключенная во фланелевую рукавицу, пылала от кончиков пальцев до локтя, и бедняга, не имея никаких причин становиться Муцием Сцеволой, носился по палубе, крича как бесноватый.
После осмотра пострадавших частей тел было установлено, что у капитана поджарилась спина, а у Джованни испеклась половина руки. Матросы тут же почистили всю морковь, имевшуюся на борту, и из очисток сделали круговой компресс для руки Джованни и припарку длиной в три фута для поясницы капитана; после этого капитан лег на живот, Джованни — на бок, члены экипажа легли кто как мог, мы — по своему усмотрению, и на судне вновь воцарился порядок.
Мы проснулись, когда сперонара огибала мыс Пассеро, бывший мыс Пахин, самый острый угол древней Трина-крии. В первый раз я обнаружил у Вергилия ошибку. Его altas cautes projectaque saxa Pachyni[40] понизились, являя взору пологий берег, почти незаметно уходящий в море. Правда, с тех пор как автор "Энеиды" писал свою третью песнь, Этна столь часто оглашала воздух своими песнями, что это выравнивание берега, опровергающее мелодичные гекзаметры Вергилия, вполне могло бы сойти за ее работу, не в обиду вулкану будет сказано: как говорится, взаймы дают только богатым.
Ветер окончательно стих, и мы шли лишь на веслах, на расстоянии в четверть льё от суши, что позволяло нам следовать взглядом за всеми неровностями берега и обозревать все его изгибы. Время от времени нас отвлекала от этого созерцания то какая-нибудь пролетавшая поблизости чайка, в которую мы стреляли, то какая-нибудь всплывавшая на поверхность дорада, в которую мы бросали гарпун. Море было таким чистым и прозрачным, что взгляд мог проникать почти на неограниченную глубину. Время от времени в недрах этой лазурной бездны неожиданно вспыхивала серебристая молния: то была очередная рыба, бившая хвостом по воде и испуганно уплывавшая при нашем приближении. Лишь одна из них, казалось размером с обыкновенную щуку, следовала за нами на неизмеримой глубине, почти не шевелясь и лишь покачиваясь в воде. Я неотрывно смотрел на эту рыбу почти десять минут, как вдруг Жаден, увидев, что я поглощен каким-то занятием, присоединился ко мне и осведомился, чем вызван мой интерес. Я указал ему на этого обитателя морских глубин, которого он сначала никак не мог рассмотреть, но, наконец, начал различать так же четко, как и я. Вскоре произошло то, что происходит в Париже, когда человек стоит на мосту и смотрит в реку. Пьетро, проходивший мимо с полудюжиной отбивных котлет, которым предстояло стать основой нашего завтрака, подошел и, проследив за направлением наших взглядов, тоже разглядел предмет, к которому они были прикованы, но, к нашему великому удивлению, зрелище произвело на него крайне неприятное впечатление, и мы поспешили спросить его, что это за рыба так упорно следует за нами. Пьетро лишь покачал головой, а затем, ответив: "Это плохая рыба", — продолжил свой путь на кухню и скрылся в отверстии люка. Поскольку этот ответ нас отнюдь не удовлетворил, мы позвали капитана, только что появившегося на палубе, и, не удосужившись спросить, как обстоят дела с его ревматизмом, задали ему тот же вопрос. Бросив взгляд вниз, капитан брезгливо махнул рукой.
— Это cane marino[41], — сказал он и сделал шаг в сторону, собираясь уйти.
— Черт возьми, капитан! — воскликнул я, удерживая его. — По-видимому, вам очень противно на нее смотреть. Cane marino? Но это же акула, не так ли?
— Не совсем, — ответил капитан, — но это рыба того же вида.
— В таком случае, это акуленок, — заметил Жаден.
— Этот экземпляр не самый крупный из тех, что встречаются, — сказал капитан, — и все же он имеет в длину от шести до семи футов.
— Да вы шутник, капитан! — воскликнул Жаден.
— Это чистая правда.
— Скажите, капитан, а нельзя ли ее поймать? — спросил я.
Капитан покачал головой.
— Наши матросы не захотят, — заявил он.
— Почему же?
— Это плохая рыба.
— Значит, есть еще один повод убрать ее с нашего пути.
— Нет: одна из сицилийских пословиц гласит, что всякое судно, забирающее у моря акулу, отдаст морю человека.
— Но тогда нельзя ли хотя бы увидеть ее вблизи?
— О! Это просто: бросьте ей что-нибудь, и она приплывет.
— А что бросить?
— Что хотите; она не гордая. От пачки свечей до телячьей котлеты — для нее все сгодится.
— Жаден, не спускайте с рыбы глаз, я сейчас приду.
Я побежал на кухню и, невзирая на крики Джованни, выкладывавшего в эту минуту отбивные котлеты на сковороду, схватил цыпленка, которого он только что ощипал и у которого заранее связал крылышки и лапки, собираясь зажарить его нам на обед. Ступив на трап, я услышал такие тяжкие вздохи, что остановился взглянуть, от кого они исходят. Это был Кама: его снова одолела морская болезнь, и, узнав, что за нами следует акула, он, подобно всем суеверным матросам, вообразил, что она явилась по его душу. Я попытался его успокоить, но, видя, что напрасно теряю время, вернулся к акуле.
Она была на том же месте, но капитан уже отошел в сторону и беседовал с рулевым, предоставив нам полную свободу действий и горя желанием посмотреть, что будет происходить между нами и акулой. Четверо гребцов оставили весла и, опираясь о бортовое ограждение в нескольких шагах от нас, по-видимому также обсуждали важное событие, свидетелем которого мы стали.
Акула по-прежнему была неподвижной и держалась примерно на той же глубине.
Я привязал к шее цыпленка камень из нашего балласта и бросил его в воду в направлении акулы.
Цыпленок медленно уходил вниз и уже погрузился на глубину примерно в двадцать футов, в то время как рыба, которой он был предназначен, по-видимому, не проявляла к нему ни малейшего интереса, как вдруг нам показалось, что акула явно начала увеличиваться в размерах. В самом деле, по мере того как цыпленок опускался, она поднималась, приближаясь к нему. Наконец, когда между ними осталось всего несколько саженей, акула перевернулась на спину и открыла пасть, в недрах которой цыпленок мгновенно исчез. Что же касается булыжника, который мы привязали к приманке, чтобы заставить ее уйти под воду, то он, как видно, нисколько не смутил нашу гостью; более того, прельщенная полученной закуской, она продолжала подниматься и, соответственно, увеличиваться в размерах. Наконец, когда она оказалась то ли в одной сажени, то ли в полутора саженях от поверхности моря, мы были вынуждены признать, что капитан сказал правду: длина мнимой щуки составляла около семи футов.