И тут нас снова охватило желание, вопреки наставлениям капитана, поймать акулу. Мы позвали Джованни, и тот, полагая, что нам не терпится приступить к завтраку, поднялся по трапу и предстал перед нами с отбивными котлетами в руке. Мы объяснили ему, что речь идет совсем о другом, и указали на акулу, попросив его сходить за гарпуном и пообещав, что он непременно получит луидор, если сумеет ее поймать; но Джованни только покачал головой и, положив котлеты на стул, ушел со словами: "О ваше превосходительство, это плохая рыба".
Я уже слишком хорошо знал своих сицилийцев, чтобы надеяться, что мне удастся превозмочь столь единодушно выраженное нежелание пойти навстречу моей просьбе, а потому, не полагаясь на наше умение метать гарпун и не имея на борту ни одного достаточно крупного крючка, чтобы выудить подобное чудовище, я решил сбегать за ружьями. Итак, я оставил Жадена на наблюдательном посту, наказав ему, если акула проявит поползновение уплыть, удержать ее при помощи котлет, возле которых уже уселся Милорд, искоса поглядывавший на них с неописуемым вожделением, а сам поспешил в каюту, чтобы сменить заряд в своем ружье, и засунул в каждый его ствол по патрону с пулей; что же касается карабина, то он уже был заряжен сечкой; после этого я вернулся на палубу.
Там все было по-прежнему: Милорд караулил котлеты, Жаден караулил акулу, а акула, очевидно, караулила нас.
Я отдал карабин Жадену, оставив себе ружье; затем мы попросили Пьетро бросить котлету акуле, чтобы воспользоваться моментом, когда она всплывет на поверхность в погоне за угощением, и выстрелить в нее; однако Пьетро ответил, что тот, кто кормит морских собак телячьими котлетами, в то время как бедный Мел орд получает от нас только кости, гневит Бога. Поскольку этот ответ был равносилен отказу, мы решили обойтись без посторонней помощи. Я перенес блюдо с котлетами со стула на бортовое ограждение, и мы условились бросить первую котлету для пробы и выстрелить только во второй раз, чтобы рыба, отведав приманку, подплыла к нам без опасений; после этого наше представление началось.
Все прошло, как мы и предполагали. Едва лишь котлета оказалась в воде, как акула ринулась к ней, взмахнув хвостом, и, повторяя маневр, позволивший ей так удачно расправиться с цыпленком, перевернулась на спину, показав свое серебристое брюхо, открыла свою огромную пасть, оснащенную двумя рядами зубов, и проглотила котлету с жадностью, свидетельствовавшей о том, что, хотя эта хищница и привыкла к сырому мясу, она, если представился случай, не гнушается и жареным мясом.
Весь экипаж смотрел на нас с горестным чувством, которое явно разделял Милорд: он последовал за блюдом с котлетами от стула к бортовому ограждению, а теперь стоял на скамье и смотрел за борт; между тем мы зашли уже слишком далеко, чтобы отступать, и, невзирая на всеобщее осуждение, которое только из уважения к нам не выражалось во всеуслышание, я взял вторую котлету, а затем, примерившись, чтобы акула оказалась в десяти шагах и открылась нам вся, бросил котлету в воду, одновременно хватаясь за приклад ружья, чтобы быть готовым стрелять.
Однако, стоило мне сделать это движение, как Пьетро закричал, и мы услышали всплеск, сопровождавший падение в воду какого-то тяжелого тела. Это был Милорд, который, не считая, что его почтение к котлетам должно простираться за пределы блюда, где они лежали, и увидев, что мы решили проявить щедрость по отношению к существу, не имевшему, по его убеждению, права рассчитывать на это больше, чем он, бросился за борт, чтобы отстоять у акулы свою добычу.
Сцена переменилась; акула, застыв на месте, по-видимому, колебалась в выборе между котлетой и Милордом; тем временем Пьетро, Филиппо и Джованни бросились к веслам и принялись бить по воде, чтобы напугать акулу; сначала мы подумали, что это им удалось, так как она ушла вглубь на несколько футов; но, проплыв в трех-четырех саженях под Милордом, который, не обращая на хищника ни малейшего внимания, продолжал с пыхтением плыть к котлете, не теряя ее из вида, акула показалась за спиной бульдога, почти у самой поверхности, и, перевернувшись на спину, молнией устремилась к тому, кого она уже считала своей жертвой. В тот же миг раздались два выстрела; акула мощно ударила по воде хвостом, взметнув тучи долетевших до нас пенных брызг, и, очевидно серьезно раненная, нырнула в море и исчезла, слегка окрасив лазурную до этого гладь моря своей кровью.
Милорд же, не обращая внимания на то, что творится за его спиной, схватил котлету и с торжествующим видом принялся грызть ее, в то же время плывя обратно к сперо-наре; между тем я был готов приветствовать акулу последним остававшимся у меня патроном, если бы у нее достало смелости снова показаться, но она, по-видимому, получила достаточно, и мы больше не видели ее ни вблизи, ни вдали.
И тут перед Милордом возникло серьезное препятствие: ему легче было прыгнуть за борт, чем снова подняться на судно; но, как известно, Милорд обрел в лице Пьетро преданного друга: в одно мгновение шлюпка была спущена на воду и Милорд оказался в шлюпке. Именно там он закончил со своим чисто британским хладнокровием перемалывать последние косточки котлеты, едва не стоившей ему жизни.
Бульдогу, вернувшемуся на сперонару, устроили подлинную овацию; правда, Жадену очень хотелось поколотить обжору, чтобы навсегда отбить у него охоту гоняться за котлетами, но я настоял на том, чтобы ничто не омрачило Милорду радость триумфа, воспринятого им, впрочем, с присущей ему скромностью.
Весь день прошел в разговорах об утреннем событии. Около трех часов дня мы оказались среди полудюжины мелких островов, или, точнее, крупных рифов, носящих название Формике. Матросы предлагали нам высадиться на одной из этих скал и там же пообедать, но я уже остановил свой выбор на маленьком прелестном островке, видневшемся примерно в трех милях от нас, и приказал держать курс на него; он значился на моей карте как остров Порри.
Однако это был день, когда экипаж противился всем моим желаниям: стоило мне отдать этот приказ, как Нун-цио, капитан и Винченцо принялись долго совещаться, а затем капитан подошел к нам и сказал, что если я буду продолжать настаивать, то он направит судно к указанному месту, но прежде ему следует нас предупредить, что три-четыре месяца тому назад члены его команды нашли на этом острове труп какого-то матроса, выброшенный морем на берег. Я спросил, что стало с этим трупом; капитан ответил, что он и его матросы вырыли для утопленника могилу и похоронили его так, как подобает хоронить христианина, а затем навалили на могилу все камни, какие только им удалось там найти, вследствие чего там образовался небольшой пригорок, который теперь можно видеть в центре острова; кроме того, по возвращении в деревню Делла Паче они заказали заупокойную мессу по этому человеку. Поскольку трупу больше ничего не требовалось, я не стал отменять отданный приказ и, чувствуя, что у меня пробуждается аппетит, призвал матросов взяться за весла; минуту спустя шестеро гребцов уже сидели на своих местах, и мы продвигались вперед почти так же быстро, как под парусом.
Тем временем над каютой показалась голова Нунцио; как правило, это был знак того, что он собирается нам что-то сообщить. Мы подошли ближе, и рулевой рассказал нам, что до захвата Алжира этот маленький остров был логовом пиратов, подстерегавших здесь добычу и, подобно хищным птицам, обрушивавшихся оттуда на любые суда, которые оказывались в пределах их досягаемости. Однажды, когда Нунцио, развлекаясь, ловил здесь рыбу, он видел, как шайка берберов похитила небольшую яхту, которая принадлежала князю ди Патерно и в которой находился сам князь.
Это происшествие повлекло за собой событие, позволяющее судить о характере сицилийских знатных особ.
Князь ди Патерно был одним из самых богатых землевладельцев на Сицилии; берберы, знавшие, с кем они имеют дело, обходились с пленником с величайшим почтением и, отвезя его в Алжир, продали дею за 100 000 пиастров, или 600 000 франков, то есть за бесценок. Поэтому дей даже не стал торговаться, заранее зная, что может нажиться на этом товаре; заплатив 100 000 пиастров, он приказал привести князя ди Патерно, чтобы вести с ним переговоры как равный с равным.