Но, стоило алжирскому дею сказать князю ди Патерно, зачем он его позвал, как князь ответил, что он никогда не занимался денежными делами, и, если дею необходимо уладить с ним подобные отношения, то ему лучше было бы договариваться об этом с его управляющим.
Алжирский дей не был гордецом: он отослал князя ди Патерно и приказал привести управляющего. Разговор был долгим; в конце концов было решено, что выкуп за князя и всю его свиту составит 600 000 пиастров, то есть почти 4 миллиона, и будет выплачиваться равными частями в два приема: 300 000 пиастров по истечении срока, необходимого для того, чтобы управляющий вернулся на Сицилию и привез оттуда эту сумму, и 300 000 пиастров — еще через полгода.
Как видите, алжирский дей заключил неплохую сделку: он выручил 3 500 000 франков чистой прибыли.
Управляющий уехал и вернулся в назначенный день с 300 000 пиастров; как только алжирский дей увидел эти деньги, он, верный своему слову, заявил, что князь свободен, вернул ему яхту и для большей надежности выдал ему пропуск.
Князь благополучно возвратился на Сицилию, к неописуемой радости своих вассалов, которые его очень любили; он принялся отмечать с ними свое возвращение и потратил на эти пиршества еще примерно 1 500 000 франков. Затем князь велел управляющему заняться сбором 300 000 пиастров, которые он должен был отдать алжирскому дею.
Эти 300 000 пиастров были собраны, и их уже готовились отправить по назначению, как вдруг князь ди Патер-но получил послание на гербовой бумаге, которое он, как у него было заведено, передал управляющему. Неаполитанский король заявлял в этом письме свой протест и приказывал внести сумму, предназначавшуюся алжирскому дею, в королевскую казну.
Управляющий сообщил эту новость князю ди Патерно. Князь ди Патерно осведомился у управляющего, что это означает.
И тогда управляющий пояснил князю, что, поскольку король Неаполя двумя неделями раньше объявил войну Алжирскому регентству, его величеству показалось, что было бы крайне неразумной политикой позволять врагу обогащаться, и он счел куда более мудрой политикой обогатиться самому. Вот чем объяснялся полученный князем ди Патерно приказ внести остаток выкупа в государственную казну.
Приказ был недвусмысленным, и уклониться от его исполнения не представлялось возможным. Однако князь дал дею свое слово и не хотел его нарушать. На его вопрос, как же быть, управляющий ответил, что казна его светлости пуста и придется дожидаться следующего урожая, чтобы ее пополнить.
Князь ди Патерно, будучи верноподданным своего короля, прежде всего передал государю собранные им 300 000 пиастров, после чего продал свои бриллианты и столовое серебро и собрал еще 300 000, которые дей получил в условленный срок.
После этого кое-кто стал утверждать, что самый страшный пират из двух монархов — это не тот, кто живет по другую сторону Средиземного моря.
Что же касается князя ди Патерно, то он никогда не высказывался на эту щекотливую тему и всякий раз, когда с ним заговаривали о данной истории, отвечал, что для него было счастьем и почетом оказать услугу своему государю.
Между тем, продолжая беседовать с Нунцио, мы приближались к острову. Имея, вероятно, сто пятьдесят шагов в окружности, он был лишен деревьев, но сплошь зарос высокой травой. Когда нас отделяло от берега не более двух-трех кабельтовых, мы бросили якорь и спустили на воду шлюпку. Лишь после этого сотни птиц, покрывавших остров, с пронзительными криками взмыли в воздух. Я выстрелил в середину стаи, и две птицы упали.
Мы сели в лодку, которая сначала доставила на берег нас, а затем вернулась на судно за всем тем, что было необходимо для приготовления трапезы. В углублении скалы, уже использовавшемся для этой цели, был устроен очаг; несколько минут спустя в нем уже пылали превосходные угли, над которыми крутился вертел с жарящимся мясом.
Пока шли эти приготовления, мы подобрали подстреленных птиц и пошли осматривать остров. Птицы оказались какой-то разновидностью чаек; у одной из них было просто перебито крыло. Пьетро произвел ампутацию поврежденного органа, после чего пациент был незамедлительно переправлен на борт сперонары, экипаж которой заявил, что без труда приручит птицу.
Лодка, которая доставила на борт чайку, привезла Каму. Всякий раз, когда судно останавливалось, бедняга приходил в чувство и кое-как снова вставал на ноги. Он увидел землю, и поскольку наложенный на него запрет выходить на берег лишь отчасти распространялся на необитаемый остров, Пьетро сжалился над несчастным поваром, и тот отправился к нам, держа в обеих руках по кастрюле.
Тем временем мы самым тщательным образом обследовали остров. Обитавшие здесь пираты, очевидно, питали необычайное пристрастие к луку, ибо замеченные нами еще издали высокие травы, через которые мы теперь с великим трудом прокладывали себе проход, были не чем иным, как зарослями зрелого лука-татарки. Так что стоило нам пройти полсотни шагов по этому своеобразному огороду, как мы начали обливаться слезами. Решив, что это слишком дорогая плата за изыскания, не обещавшие науке ничего нового, мы вернулись к нашему очагу, к которому по приказу капитана уже доставили стол и стулья. Мы тотчас же воспользовались этим знаком внимания:
Жаден принялся подправлять незаконченные эскизы, а я — писать письма кое-кому из друзей.
Оставляя в стороне этот малоприятный лук, я сохранил в памяти не так уж много столь же красочных картин, как сцена нашего обеда возле могилы бедного утонувшего матроса, на этом маленьком островке, бывшем пиратском логове, в компании всей нашей жизнерадостной, предупредительной и распевающей песни команды. Море было удивительно красивым, а воздух настолько прозрачным, что мельчайшие подробности пейзажа просматривались даже на расстоянии двух-трех льё от берега; поэтому мы оставались за столом до тех пор, пока не стало совсем темно.
Около девяти часов вечера с берега подул легкий приятный ветерок, о котором можно было только мечтать. Поскольку сицилийское побережье от мыса Пассаро до Джирдженти не представляет собой ничего интересного, я предупредил капитана, что рассчитываю пристать, если это возможно, к острову Пантеллерии, древней Коссире. Случай как нельзя более этому благоприятствовал, и капитан предложил нам как можно скорее подняться на борт. Не теряя время, мы откликнулись на это приглашение, успев, однако, поджечь перед этим сухую траву, которой был покрыт остров. В одно мгновение весь он был охвачен пламенем.
При свете этого гигантского маяка мы пустились в плавание, не забыв отдать двумя выстрелами честь могиле бедного утонувшего матроса.
СИНЬОР АНГА
Когда мы проснулись на следующий день, берега Сицилии были едва видны. Поскольку продолжал дуть попутный ветер, мы проделали за ночь пятнадцать льё. Это была примерно треть расстояния, которое нам предстояло преодолеть. Если бы погода не изменилась, мы, вполне вероятно, могли бы добраться до Пантеллерии еще до следующего рассвета.
Около трех часов пополудни, в то время как мы, лежа в постелях, курили длинные турецкие трубки с отличным синайским табаком, который нам дал Гаргалло, нас позвал капитан. Зная, что он никогда не беспокоит нас без важной причины, мы тут же поднялись и вышли на палубу. Капитан обратил наше внимание на фонтан, видневшийся впереди, на расстоянии в пол-лье от судна, чуть правее его курса; его струя, напоминавшая бьющий ключом родник, поднималась на дюжину футов над поверхностью моря. Мы спросили у капитана о причине такого странного явления. Как выяснилось, это было все, что осталось от знаменитого острова Юлия, невероятную историю которого мы уже рассказывали. Я попросил капитана провести судно как можно ближе к этому водяному столбу. Наше пожелание было тотчас передано Нунцио, стоявшему у руля, и спустя четверть часа мы оказались в пятидесяти шагах от фонтана.
На таком расстоянии от него воздух был насыщен сильным запахом смолы, а море заметно бурлило. По моей просьбе набрали воды в ведро: она была теплой. Я попросил капитана подойти ближе к центру клокочущей воды, и мы проплыли еще около двадцати футов в этом направлении, после чего Нунцио, очевидно, не захотел двигаться дальше. Поскольку его желания, как правило, имели силу закона, мы тотчас же уступили и, оставив бывший остров Юлия по правому борту, снова легли и докурили трубки, в то время как судно, ненадолго отклонившись от своего маршрута, опять взяло курс на Пантеллерию.