Около семи часов вечера мы заметили впереди землю. Матросы заверили нас, что это и был остров, к которому нам хотелось пристать, и мы легли спать, пребывая в этой уверенности. И нас не обманули. Около трех часов утра мы проснулись от грохота якоря, пытавшегося зацепиться за дно. Я высунулся из каюты и увидел, что мы стоим в какой-то гавани.
Утром нам пришлось, как обычно, преодолевать неимоверные трудности, чтобы сойти на берег. В это время все очень боялись холеры, и жителям Пантеллерии всюду мерещились холерные больные. Наши документы взяли пинцетом, обработали уксусом и стали рассматривать через подзорную трубу; в итоге состояние нашего здоровья было признано удовлетворительным, и нам разрешили сойти на берег.
Трудно представить себе что-нибудь более жалкое и убогое, чем этот городишко, разбросанный по берегу моря и окруживший поясом грязных и ветхих домов маленькую гавань, где мы бросили якорь. Замызганный трактир, в который нас привели, внушил нам отвращение, и, после того как Пьетро вызвался приготовить для нас отличный обед на местный лад, мы решили двинуться дальше и отправились в путь не поев.
Главные здешние достопримечательности — это две пещеры, расположенные в горах, примерно в пол-льё от берега: в одной из них, именуемой Печью, так жарко, что стоит пробыть в ней хотя бы десять минут, как ваша одежда пропитывается паром. В другой, именуемой Ледником, напротив, до того холодно, что вода в графине полностью замерзает там менее чем за полчаса. Разумеется, обе эти пещеры как двойной источник дохода прибрали к своим рукам врачи, которые ежегодно умерщвляют здесь немалое количество больных — одних жарой, а других холодом.
Выйдя из Печи, мы увидели Пьетро, сдиравшего шкуру с козленка, которого он только что купил за десять франков. Два оливковых чурбана, превращенных в подставки, и вертел из олеандра должны были с помощью гигантского костра, разведенного возле скалы, довести всю тушу целиком до приемлемого состояния готовности. На плоском камне были разложены изюм, фиги и каштаны, которыми, за неимением трюфелей, предстояло ее начинить. Кама, собиравшийся разделать тушу и отделить от нее отбивные, задние ножки, плечи и филейную часть, потерпел поражение и стал подручным шеф-повара Пьетро, горько сожалея о своем подчиненном положении.
Мы направились к Леднику и вошли туда, лишь когда, по совету нашего проводника, успели как следует остыть. Эта предосторожность оказалась не напрасной, так как температура в пещере, безусловно, не превышала восьми-десяти градусов ниже нуля. Я очень быстро оттуда вышел, но распорядился, чтобы там оставили воду и вино для нашего обеда.
Несколько вопросов, которые мы задали проводнику по поводу геологических причин двух этих природных явлений, остались без ответа или повлекли за собой такие ответы, что я не посчитал нужным заносить их в своей путевой дневник.
Когда мы вышли из Ледника, чичероне спросил нас, не желаем ли мы подняться на вершину самой высокой горы острова и посетить там небольшую церковь. Мы спросили, что можно увидеть с вершины горы, и нам ответили, что оттуда видна Африка. Это обещание, в сочетании с уверенностью, что наш обед будет готов не раньше, чем через два часа, показалось нам решающим доводом, и мы дали утвердительный ответ. Тотчас же от группы людей, которые окружали нас и шли за нами от самого города, глядя на нас с любопытством полудикарей, отделился мужчина лет тридцати; проскользнув между скалами, он вскоре скрылся за одним из пригорков. Меня удивил этот уход, последовавший непосредственно за нашим согласием, и я спросил у проводника, кто этот только что покинувший нас человек; проводник ответил, что он его не знает и, вероятно, это какой-то пастух. Я попытался расспросить о нем двух других местных жителей, но эти славные люди изъяснялись на таком странном наречии, что по прошествии десяти минут диалога мы не поняли ни слова из того, что нам было сказано. Тем не менее я поблагодарил их за любезность, и мы двинулись в путь.
Высота горы составляет приблизительно две тысячи пятьсот футов над уровнем моря; тропа, отчетливо видимая и довольно проходимая, тем более для людей, спускавшихся с Этны, свидетельствует о том, что маленькая часовня, о которой я упоминал, является достаточно посещаемым местом паломничества. Преодолев примерно две трети подъема, я увидел, как мне показалось, того, кто нас недавно покинул; он бежал, преодолевая речные потоки, скалы и овраги. Я указал на него Жадену, который в ответ сказал лишь:
— Похоже, этот господин очень спешит.
Свита из местных жителей продолжала следовать за нами, хотя эти люди явно ничего от нас не ждали. Поскольку к тому же они ничего не просили и их внимание не доставляло нам особого беспокойства, если не считать досады, которую испытывает всякий, кого разглядывают, как диковинного зверя, мы никоим образом не возражали против оказанной нам чести. Итак, свита поднялась вместе с нами на вершину горы, где стояла часовня. У ее дверей нас встретил человек в монашеском одеянии, утиравший пот со лба. С первого взгляда я узнал нашего скалолаза, и мне все стало ясно: он побежал вперед, чтобы облачиться в платье священника, и намеревался отслужить для нас мессу. Поскольку достоинство мессы, на мой взгляд, заключено в ней самой, а не в том, кто ее служит, я показал жестом, что готов ее слушать. Нас тотчас же провели в часовню. В одно мгновение были сделаны все приготовления; двое присутствующих вызвались исполнять обязанности певчих, и богослужение началось.
Религия столь значительна сама по себе, что, каким бы нелепым покровом ни обволакивали ее суеверие или корыстолюбие, ей всегда удается открыть свой возвышенный лик, который она обращает к небу, и высвободить свои руки, которыми она обнимает землю. Я знаю, что, как только были произнесены первые слова мессы, для меня больше не существовало расчетливого монаха и он уступил место, вероятно сам об этом не догадываясь, истинному служителю Господа. Я сосредоточился и погрузился в раздумья о своем одиночестве, ощущая себя затерянным на самой высокой вершине почти никому неизвестного острова, который стоит как своего рода этап между Европой и Африкой, и зависящим от людей, язык которых я с трудом понимал, и не имея никаких средств сообщения с миром, кроме хрупкой лодки, которую в разгар бури Бог сберегал в одной из своих дланей, в то время как другой он разбивал вокруг нас, точно они были стеклянные, фрегаты и трехпалубные корабли. В течение едва ли четверти часа, пока продолжалась эта месса, я мысленно соприкоснулся со всеми, кого я любил и кто любил меня, в каком бы уголке земли они ни жили. Вся моя жизнь словно пронеслась передо мной, и, по мере того как она разворачивалась перед моим внутренним взором, все любимые имена, одно за другим, звучали в моем сердце. Я испытывал глубокую печаль и одновременно неизъяснимую радость при мысли о том, что молюсь за них, тогда как они даже не знают, в каких краях я нахожусь. Благодаря настроению, в котором я пребывал, по окончании мессы, к великому удивлению монаха, равно как и к изумлению всех тех, кто по собственному почину присутствовал на богослужении, в его кошель упали не два-три карлино, которые он рассчитывал получить, а целый пиастр. Несомненно, ему впервые платили такую цену за мессу.
Выйдя из часовни, я огляделся. Слева, подобно туманной дымке, простиралась Сицилия. Под нашими ногами был остров, окруженный со всех сторон Средиземным морем, спокойным и прозрачным как зеркало. С этой высоты Пантеллерия напоминала огромную черепаху, спящую на поверхности воды. Поскольку остров имеет не более десяти льё в окружности, малейшие подробности пейзажа были отчетливо видны, и в случае необходимости можно было бы сосчитать все здешние дома. Та часть острова, которая показалась мне самой плодородной и самой населенной, носит местное название Оппидоло.
Между тем, поскольку мы уже стали ощущать голод, наши глаза, какое-то время блуждавшие наугад, в конце концов остановились на том месте, где нам готовили обед. Хотя нас отделяли от этого места по меньшей мере три четверти льё, воздух был настолько прозрачным, что ни одно из движений Пьетро и его подручного не ускользало от нас. Он, по-видимому, заметил, что мы на него смотрим, так как внезапно принялся отплясывать тарантеллу, а затем вдруг прервал танец, не доведя фигуру до конца, и пошел поглядеть на жарившегося козленка. Жаркое, несомненно, приближалось к состоянию готовности, ибо после тщательного осмотра козленка Пьетро повернулся к нам и подал знак, чтобы мы возвращались.