Спустившись с горы, мы увидели, что стол накрыт посреди прелестной рощи, где росли кусты испанского боярышника и увитые дикой виноградной лозой олеандры. Представлял он собой всего-навсего скатерть, которая была расстелена прямо на земле и над которой возвышалась красивая пальма с длинными ветвями, ниспадавшими как плюмаж. Нас ожидало охлажденное вино, а симметрично разложенные гранаты, апельсины, сотовый мед и виноград составляли соблазнительный десерт, посреди которого, на доске, устланной большими листьями водяных растений, Пьетро выложил козленка, прожаренного в самую меру и испускавшего необычайно аппетитный аромат.
Поскольку козленок весил, наверное, от двадцати пяти до тридцати фунтов и, несмотря на мучивший нас голод, в наши планы не входило съесть его вдвоем, мы предложили Пьетро, который после нашей высадки на берег почтительно следовал за нами повсюду, присоединиться к трапезе. Нетрудно догадаться, что это предложение, сделанное без особых церемоний, было столь же просто принято. Мы оставили себе надлежащую порцию козлятины и начинки, а остальное, сопроводив его полудюжиной бутылок сиракузского вина, отдали нашей свите. В итоге начался необычайно красочный грандиозный пир; в довершение всего, во время десерта пастух, продавший нам козленка и без всяких угрызений совести съевший свою долю, принялся играть на чем-то вроде волынки, при звуках которой, пока мы с наслаждением курили свои длинные трубки, двое жителей Пантеллерии, не иначе как в качестве благодарности, станцевали для нас местную жигу — нечто среднее между неаполитанской тарантеллой и андалусским болеро. После этого все мы выпили по чашке кипящего непроцеженного кофе, то есть сваренного по-турецки, и снова спустились в город.
Придя в порт, мы увидели капитана, который беседовал с каким-то надсмотрщиком, охранявшим четырех каторжников; мы подошли к собеседникам и, к своему великому изумлению, заметили, что капитан разговаривает с незнакомцем весьма почтительно и величает его "ваше превосходительство". Надсмотрщик же воспринимал эти знаки уважения как должное и разве что не дал поцеловать свою руку, когда капитан попрощался с ним, чтобы следовать за нами. Понятно, что увиденное вызвало у меня любопытство, и я спросил у капитана, кто этот почтенный старик, с которым он имел честь вести беседу, когда мы ее прервали. Он ответил, что это его превосходительство синьор Анга, бывший командир ночной стражи Сиракузы.
Каким же образом синьор Анга, командир сиракузской стражи, стал надсмотрщиком над каторжниками? Вот эта довольно любопытная история.
В 1810, 1811 и 1812 годах улицы Сиракузы внезапно оказались во власти таких ловких и в то же время таких дерзких разбойников, что с наступлением темноты никто не мог выйти из дома, не рискуя быть ограбленным, а то и убитым. Вскоре эти ночные налетчики, уже не ограничиваясь ограблением тех, кто отваживался ходить ночью по улицам, стали вторгаться в самые тщательно охраняемые дома, вплоть до наглухо закрытых покоев, так что даже лес Бонди с его воровской славой стал казаться безопасным местом по сравнению с бедным городом Сиракузой.
Все это происходило, несмотря на бдительность синьора Анги, командира ночной стражи, которого, впрочем, можно было упрекнуть лишь в том, что каждый раз он являлся на пять минут позже, чем следовало, ибо, стоило ворам ограбить какое-нибудь жилище, как он спешил туда со своим отрядом, чтобы записать их приметы; стоило разбойникам убить какого-нибудь несчастного, как командир тотчас же оказывался на месте, чтобы самому удостоверить его личность, выслушать его предсмертные показания, если он был еще жив, и составить протокол страшного события.
Поэтому все восхищались необычайной энергией синьора Анги, в то же время, как уже было сказано, горько сожалея о том, что такой расторопный блюститель порядка не может являться на место за десять минут до преступления, вместо того чтобы являться туда через пять минут после него. Тем не менее все горожане радовались тому, что их так хорошо охраняют, и ни за что на свете не согласились бы променять синьора Ангу на другого командира ночной стражи.
Между тем грабежи продолжались со все возраставшей наглостью. Молодой офицер, квартировавший в монастыре Сан Франческо, получил просроченное денежное содержание в испанских пиастрах; он убрал это небольшое богатство в один из выдвижных ящиков своего секретера, положил ключ в карман и отправился ужинать в город, связывая надежды на безопасность своих трехсот пиастров как со святостью места, где он проживал, так и с тем, что он позаботился закрыть на ключ секретер.
Вернувшись вечером, он увидел, что секретер взломан, а ящик, где лежали деньги, пуст.
Вдобавок, поскольку в тот вечер шел проливной дождь, а ничто так не претит сицилийцу, как перспектива вымокнуть, вор унес с собой зонт молодого офицера.
Пришедший в отчаяние офицер тут же поспешил к командиру Анге и обнаружил, что тот, невзирая на отвратительную погоду, только что вернулся из одного из своих ночных походов, столь самоотверженных и, к сожалению, столь безуспешных. Несмотря на то, что синьор Анга устал, промок до нитки и был забрызган грязью до колен, он не стал заставлять жалобщика ждать, тотчас же выслушал его показания и пообещал ему на следующий же день бросить весь свой отряд на поиски его пиастров, зонта и воров.
Однако по истечении трех месяцев ни вор, ни зонт, ни пиастры так и не были найдены.
И вот как-то раз, по прошествии этих трех месяцев, когда стояла такая же скверная погода, как и в день ограбления, молодой офицер, держа в руках новый зонт, переходил через главную площадь Сиракузы, как вдруг ему показалось, что он видит зонт, настолько похожий на тот, какой у него украли, что он тотчас же вознамерился завязать знакомство с человеком, который этот зонт нес. И потому на первом же повороте он остановил незнакомца и спросил у него дорогу; незнакомец очень вежливо указал ему путь. Офицер решил выяснить имя человека, стол любезно оказавшего ему услугу, и узнал, что его собеседник — не кто иной, как доверенный слуга синьоры Анги, жены командира ночной стражи.
Это открытие оказалось тем более важным, что молодой офицер обнаружил неопровержимое доказательство того, что зонт, о котором шла речь, был его собственным. Разговаривая со слугой, он увидел свои инициалы, вырезанные на небольшой серебряной эмблеме, которая украшала набалдашник зонта (вор не счел нужным убирать это украшение).
Офицер побежал кратчайшей дорогой к командиру ночной стражи; однако синьора Анги не было на месте: он отлучился по делам службы; офицер потребовал, чтобы его провели к хозяйке дома и рассказал ей, что один из ее слуг — вор или, по крайней мере, скупщик краденого. Госпожа Анга принялась возмущаться, клятвенно уверяя, что это невозможно; в ту самую минуту слуга вернулся домой; молодой офицер, уже отчасти выведенный из терпения этим запирательством, которое было направлено на то, чтобы выставить его безумцем или обманщиком, схватил за ухо слугу, подвел его к хозяйке, вырвал у него из рук зонт, все еще находившийся при нем, указал на эмблему и заставил их признать, что это его инициалы. На это нечего было возразить, так что хозяйка и слуга пребывали в крайнем замешательстве, как вдруг дверь открылась и появился сам синьор Анга.
Офицер тотчас же повторил свое обвинение, утверждая, что пиастры пропали одновременно с зонтом и, раз зонт нашелся, пиастры должны быть поблизости. Синьор Анга, удивленный столь категоричной постановкой вопроса, вначале смутился, но затем, быстро опомнившись, сказал молодому офицеру что-то резкое и, в конце концов, выставил его за дверь.