Это было ошибкой: гнев хозяина дома вызвал у пострадавшего подозрения, которые без этого никогда бы у него не появились. Он поспешил к английскому полковнику, командовавшему в городе гарнизоном: полковник вызвал судью, после чего судья в сопровождении секретаря суда и комиссара полиции нагрянул в дом синьора Анги и, к величайшему его унижению, произвел у него обыск.
Обыск уже близился к концу, и осмотр всего дома грозил оказаться совершенно безрезультатным, как вдруг молодой офицер, в качестве заинтересованного лица руководивший поисками, заметил, проходя через первый этаж, что этот первый этаж имеет паркетный пол, а такое очень редко встречается на Сицилии. Он топнул ногой, и ему показалось, что этот паркет издает более глухой звук, чем подобает обычному паркету. Он позвал судью и поделился с ним своими сомнениями; судья велел привести двух плотников. Паркет сняли и обнаружили под ним, один вслед за другим, четыре подвала, заполненных не только зонтами, но и дорогими вазами, великолепными тканями, столовым серебром с фамильными гербами его владельцев, — словом, целый склад.
После этого все объяснилось, и столь долгая безнаказанность воров больше не нуждалась в комментариях. Синьор Анга оказался одновременно главарем шайки и укрывателем краденого. Помощник настоятеля монастыря, в котором квартировал молодой человек, был сообщником воров. Этот достойный монах занимался в основном сбытом украденных вещей. Впрочем, синьор Анга был выдающимся человеком, поставившим дело на широкую ногу; у него были своего рода торговые представительства в Лентини, Калата Джироне и Калата Нисетте, то есть во всех городах, где имелись крупные ярмарки; и все же, как видим, несмотря на эту энергичную деятельность, несмотря на эти многочисленные каналы сбыта, синьор Анга вел торговлю в столь крупных масштабах, что, когда тайное стало явным, его склады оказались затоваренными.
Арестованный монах благодаря своему духовному званию не подлежал гражданскому суду и был передан епископу. Поскольку с тех пор больше никто его не видел, предполагают, что он был заживо погребен в какой-нибудь подземной монастырской темнице, где когда-нибудь обнаружат его скелет.
Что же касается синьора Анги, то его приговорили к пожизненной каторге. Вначале его отправили, как рядового каторжника, на Вулкано, а оттуда, по истечении пяти лет, перевели за хорошее поведение в Пантеллерию, где он пробыл еще пять лет, не вызвав ни малейших нареканий, после чего был произведен в надсмотрщики; он уже двенадцать лет достойно исполняет свои обязанности и надеется получить со дня на день повышение по службе.
Именно это пожелал наш капитан синьору Анге на прощание.
Перед отъездом из Пантеллерии я решил из любопытства провести один опыт: я отправил по почте письма, адресованные моим друзьям и помеченные островом Порри; они прибыли по назначению через год после моего возвращения; добавить к этому нечего.
ДЖИРДЖЕНТИ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ
Было семь часов вечера, когда мы снова отправились в плавание; к невероятному счастью, ветер, в течение двух дней дувший с востока, незадолго до этого переменился на южный. Однако наше счастье не было безоблачным; этот чисто африканский ветер нес с собой горячее дыхание ливийской пустыни; он оказался дальним родственником знаменитого сирокко, образец которого мы наблюдали в Мессине, и, подобно ему, вызывал в организме каждого человека крайний упадок сил.
Мы попросили перенести наши постели на палубу. В каюте нечем было дышать. Между нами и небом носилась пыль, похожая на красный пепел, а море было настолько фосфоресцирующим, что казалось, будто оно катит огненные волны, а струя за кормой нашего судна, протянувшаяся на четверть льё, напоминала поток лавы.
В такие минуты весь экипаж куда-то исчезал, и судно, отданное во власть Нунцио, железное тело которого могло выдержать все что угодно, казалось, плыло само по себе. И все же, надо сказать, при малейшем крике рулевого пять-шесть голов высовывались из люков, и в случае надобности даже самые ослабевшие руки обретали всю свою прежнюю силу.
Не столь чувствительные, как сицилийцы, к воздействию этого ветра, мы, тем не менее, тоже испытывали некоторое недомогание, вследствие чего совершенно лишились аппетита и проспали всю ночь тяжелым сном, а затем весь день пили лимонад.
Через день после отъезда из Пантеллерии, в то время как нас еще отделяли от берегов Сицилии восемь—десять льё, ветер стих, и нам пришлось идти на веслах, но, поскольку влияние сирокко продолжало сказываться на руках каждого из гребцов, мы преодолели за утро не более трех льё. Около пяти часов подул легкий юго-западный бриз: воспользовавшись этим, рулевой приказал поднять паруса, и судно, исполненное готовности, прибавило ходу, что внушило нам надежду войти в порт Джирдженти в тот же вечер.
И в самом деле, около девяти часов вечера мы бросили якорь на небольшом рейде, в глубине которого виднелись светящиеся окна каких-то домов; едва лишь этот маневр был завершен, как нас окликнули из крепости, именуемой Санита, и приказали нам перебраться на другое место. Этот приказ, подобно всем распоряжениям неаполитанской полиции, не допускал промедления и не подлежал обсуждению; стало быть, следовало немедленно повиноваться; матросы попытались поднять якорь, но из-за спешки, сопутствовавшей этому маневру, по-видимому, не были приняты все необходимые меры предосторожности и трос оборвался. В воду тут же бросили буй в качестве опознавательного знака, и, поскольку, не интересуясь причинами нашего промедления, начальник крепости Санита продолжал нас торопить, мы были вынуждены идти на отведенное нам место при помощи весел.
Из-за этого происшествия мы оставались на ногах до полуночи, а затем, утомленные долгим переходом, спали, не просыпаясь, до девяти часов утра; наутро стояла чудесная погода и вода на рейде была совершенно спокойной, так что Кама, который уже встал, собирался сойти на берег, прежде всего, чтобы, подобно Антею, окончательно восстановить силы путем соприкосновения с матерью-землей, а также, чтобы купить рыбу у матросов небольших судов, на наших глазах вернувшихся с рыбной ловли. Внимательно посмотрев на два-три дома, которые, согласно вывескам, именовались постоялыми дворами, мы признали, что предусмотрительность нашего славного повара была вполне уместной и что благоразумнее было бы позавтракать на борту, прежде чем рисковать собой на суше. Поэтому Кама, которому мы разрешили поступать в отношении нашей еды как ему заблагорассудится, отважился ступить на доску, служившую мостиком между сперона-рой и соседним судном, а оттуда постепенно добрался до берега. Через минуту он появился снова, неся на голове корзину, полную рыбы.
Я поспешил сообщить эту новость Жадену, в подобных случаях всегда изымавшему часть нашей провизии в пользу своих натюрмортов. На этот раз я сразу заметил еще издали несколько огромных краснобородок; положенные надлежащим образом в одну линию рядом с дорадой, они должны были бы создавать замечательный цветовой контраст. И хотя Жадену очень хотелось поваляться в постели еще с полчаса, он, опасаясь, как бы рыба не ускользнула от него, поспешно начал натягивать на себя штаны. Пока он совершал это действие, я указывал ему издали на повара, который, продолжая двигаться с корзиной в руках, уже ступил на доску, как вдруг мы услышали страшный крик и рыба, корзина и повар будто сквозь землю провалились. Несчастный Кама, еще нетвердо державшийся на ногах, оступился и упал в море; Пьетро тотчас же быстрее молнии бросился в воду вслед за ним.
Мы поспешили на место происшествия и, к своему великому удивлению, увидели, что Пьетро, вместо того чтобы позаботиться о спасении Камы, самым старательным образом выуживает рыбу и складывает одну рыбину за другой в корзину, плавающую на поверхности воды: ему ни на минуту не пришло в голову, что Кама не умеет плавать; поэтому, не сомневаясь в том, что повар выберется сам, он занялся рыбой, утрата которой к тому же наверняка казалась ему куда более достойной сожаления, чем потеря повара.
И тут мы увидели, что несчастный Кама всплыл в нескольких шагах от судна, причем не как человек, спокойно плывущий саженками или на боку, а как утопающий, бьющий руками по воде и уже извергающий ее из носа и рта. Время было дорого: он появился и тут же снова скрылся из вида. Мы начали сбрасывать одежду, собираясь кинуться ему на помощь, но, прежде чем мы успели раздеться, Филиппо, как был в рубашке и штанах, головой вниз прыгнул за борт, прямо туда, где Кама только что ушел под воду, и четыре-пять секунд спустя вынырнул вместе с утопающим, держа его за воротник белой куртки. Мы хотели было бросить ему веревку, но он пренебрежительно махнул рукой, показывая, что не нуждается в помощи и, подтолкнув повара к лестнице, сумел вложить одну из перекладин ему в руки; Кама ухватился за нее с видом настоящего утопающего и одним прыжком, благодаря какому-то невероятному усилию, оказался на палубе. Все это произошло так быстро, что он не успел потерять сознание, но проглотил две или три пинты воды, которую тут же принялся возвращать морю. Поскольку стояла страшная жара, вынужденное купание не повлекло за собой никаких нежелательных последствий, кроме упомянутого небольшого очищения, которое, по словам всей команды, должно было лишь пойти на пользу здоровью Камы.