После того как капитан выполнил необходимые формальности и наши паспорта оказались в полиции, ничто не мешало нам совершить намеченную прогулку; так что мы отважились шагнуть на шаткий мостик, чуть было не ставший для повара роковым, и, более удачливые, чем он, благополучно добрались до берега.
Как только мы ступили на землю, какой-то человек, наблюдавший за нами уже более часа, подошел и вызвался быть нашим чичероне. Еще три-четыре человека, направлявшихся к нам явно с тем же намерением, даже не попытались вступить с ним в соперничество, увидев, что он достал из кармана бляху и продемонстрировал ее нам. На одной стороне этой бляхи красовался герб Агридженто, изображающий трех гигантов, которые поддерживают три башни с девизом: "Signat Agrigentum mirabilis aulagigantum[42]", а на другой было выгравировано имя Антонио Чотта. Синьор Антонио Чотта и в самом деле был местным штатным проводником; он немедленно приступил к своим обязанностям, шагая впереди и призывая нас следовать за ним.
Джирдженти расположен приблизительно в пяти милях от побережья: чтобы попасть туда, надо преодолеть довольно крутой подъем, сразу же возносящий путника на высоту в тысячу футов над уровнем моря. На протяжении всей дороги нам встречались мулы, нагруженные серой, которой несколько лет спустя суждено было вызвать достопамятную тяжбу между Неаполем и Англией: выступить арбитром в этом споре был призван король французов. Дорога несла на себе следы коммерции, артерией которой она была. Поскольку мешки с товаром не были должным образом завязаны и часть их содержимого время от времени просыпалась, вся дорога покрылась слоем серы, толщина которого кое-где достигала трех-четырех дюймов. Что же касается погонщиков мулов, сопровождавших мешки, то они были совершенно желтыми с головы до пят, что придавало им в высшей степени странный вид.
Не успев войти в город, мы уже знали, как относиться к эпитету, который сицилийцы с их ярко выраженным тщеславием добавили к его названию. В самом деле, Джирд-женти Великолепный — это всего лишь грязное скопление домов из красноватого камня, с узкими улочками, не дающими возможность проехать в экипаже и соединенными между собой некими подобиями лестниц, на которых непременно следует все время держаться середины во избежание самых серьезных неприятностей. Поскольку было очевидно, что до наступления темноты нам не удастся осмотреть развалины, мы отправились на поиски гостиницы, чтобы там переночевать. К сожалению, в Джирд-женти Великолепном нелегко найти какую-нибудь гостиницу. Наш друг Чотта отвел нас в две лачуги, нагло присвоившие себе это звание, но после долгой беседы с хозяином одного и хозяйкой другого заведения, мы поняли, что даже если бы нам, в крайнем случае, удалось найти там что-нибудь съестное, то на какие-либо спальные места рассчитывать не приходилось. Наконец, третья гостиница, как оказалось, отвечала обоим требованиям, выдвинутым нами к величайшему изумлению обитателей Джирд-женти, которые никак не могли понять подобной взыскательности. Итак, мы поспешили снять комнату с двумя убогими ложами, составлявшими всю ее обстановку, а затем, заказав обед на шесть часов вечера, стряхнули блох, которыми были усеяны наши брюки, и отправились в путь, чтобы осмотреть руины города Кокала.
Я говорю "Кокал", доверившись Диодору Сицилийскому: уясним это хорошенько, ибо с учеными, обитающими по другую сторону Альп, приходится расставлять точки над "Ь>. Любая ошибка в дате или типографская опечатка способны привести на родине Вергилия и Феокрита к столь нежелательным последствиям, что следует обращать на это внимание. Скажем, какой-нибудь бедный безобидный путешественник пишет без всякого злого умысла "а" вместо "о" или "5" вместо "6"; неожиданно он исчезает, и о нем больше нет никаких известий; его семья волнуется, власти ведут расследование, и несчастный, в конце концов, находится погребенным под грудой фолиантов, как Тарпея — под щитами сабинян. Если его извлекают оттуда живым, он убегает со всех ног, и его больше не находят; однако чаще всего он погибает там, разве что, подобно Энкеладу, ему под силу встряхнуть Этну. Стало быть, я говорю "Кокал", хотя мог бы произнести иное имя, никоим образом не притязая на то, чтобы прослыть авторитетом.
Кокал царствовал в Акраганте, когда Дедал сбежал туда со всеми сокровищами, захваченными им с Крита. Эти сокровища были настолько многочисленными, что прославленный зодчий попросил у своего хозяина разрешения построить для их хранения дворец. Кокал, у которого оставалась свободная земля, позволил ему выбрать наиболее подходящее, по его мнению, место и возвести на этом месте все, что ему заблагорассудится. Творец лабиринта выбрал крутую скалу, доступную для штурма лишь с одной стороны, и вдобавок укрепил эту сторону таким образом, что четыре солдата были в состоянии обороняться здесь от целого войска.
Все это происходило за несколько лет до Троянской войны. И вот, подобно тем ручьям, что, покидая свой исток, уходят под землю, а через несколько льё снова выходят на поверхность, становясь реками, зарождающийся город скрылся на два или три столетия во тьме времен, чтобы под именем царицы городов засверкать затем в стихах Пиндара. В ту пору, если верить Диогену Лаэртскому, население города составляло восемьсот тысяч душ, и, если ссылаться на Эмпедокла, это население, обладая и прочими пороками, дошло в своем чревоугодии и тщеславии до того, что ело так, словно ему суждено было завтра умереть, а строило так, словно собиралось жить вечно. Вот почему Эмпедокл, будучи философом, то есть, скорее всего, человеком крайне нелюдимым, ушел из этого города поваров и каменщиков и поселился на склоне горы Этна, где он жил, питаясь одними кореньями, в маленькой башне, построенной им своими руками. Все знают, что в одно прекрасное утро он, должно быть, испытывая такое же отвращение к этому новому обиталищу, как и к прежнему, внезапно исчез, и от него осталась одна только туфля.
За сто лет до этого, как всем известно, Фаларис, которому сограждане доверили возведение храма Юпитера Полиея, воспользовался предоставленными в его распоряжение огромными суммами, чтобы собрать небольшое войско и неожиданно напасть на акрагантян. Этот губительный для свободы план, успешно приведенный в исполнение во время празднеств в честь Цереры, поверг акрагантян в отчаяние. После этого они предприняли ряд попыток освободиться от тирана. Однако тот, наделенный богатым воображением, заказал одному из тогдашних скульпторов изваяние медного быка в два раза больше натуральной величины, задняя часть которого должна была открываться с помощью ключа. По истечении трех месяцев работа была закончена, а по истечении четырех месяцев разразился мятеж. Фаларис приказал арестовать главарей, а затем велел сложить между ног быка большое количество сухого хвороста и поджечь его; когда чудовище раскалилось докрасна, его открыли и затолкали туда мятежников. Поскольку тиран не забыл распорядиться, чтобы пасть быка оставалась открытой, до народа, который собрался на казнь, доносились исходившие оттуда крики жертв, казавшиеся ревом самого быка. Подобные казни, повторявшиеся пять или шесть раз в течение полутора лет, привели к превосходнейшему результату Вскоре мятежи стали вспыхивать все реже и реже, а затем прекратились вовсе, и, благодаря этому хитроумному изобретению, Фаларис спокойно и с почетом царствовал на протяжении тридцати одного года. После смерти тирана некоторые недоброжелатели, завидовавшие его славе, заявили, что медный бык был всего лишь подделкой деревянного коня, но все же следует признать, что, несмотря на это обвинение, в сущности не лишенное доли истины, слава изобретателя в конечном счете безраздельно осталась за Фаларисом.