Эпоха, последовавшая за царствованием Фалариса, стала для акрагантян подлинным золотым веком. Среди них было кому состязаться со своими земляками в богатстве и роскоши. Один простой горожанин по имени Эксе-нет, одержавший победу в Олимпийских играх, въехал в город, сопровождаемый тремя сотнями колесниц, каждую из которых везли две белые лошади, выращенные на его пастбищах. Другой, по имени Геллий, постоянно держал слуг возле всех городских ворот и наказывал им приводить всякого путешественника, проезжавшего через Акрагант, к нему во дворец, где гостя ожидал великолепный прием. Пятьсот верховых из Гелы проехали через Акрагант в течение января, и каждого из них слуги приводили к Геллию, который давал чужаку приют, кормил его три дня и дарил ему на прощание плащ. Кроме того, если верить преданию, Геллий был очень остроумным человеком, что, как вы понимаете, нисколько не вредило его гостеприимству. Поэтому акрагантяне, которым нужно было уладить кое-какие вопросы с небольшим городком Кенторипой, поручили ему отправиться к тамошним жителям и закончить дело. Геллий тотчас же уехал и явился в городское собрание Кенторипы. Но, поскольку он вроде бы был не выше четырех с половиной футов и при этом довольно плохо сложен, его появление было встречено смехом, и один из присутствующих, более бесцеремонный, чем остальные, даже посмел осведомиться от имени членов собрания, все ли сограждане Геллия похожи на него. "Нет, не все, господа, — ответил Геллий. — В Акраганте встречаются даже очень красивые мужчины, но их приберегают для крупных республик и прославленных городов, а в маленькие городки и незначительные республики посылают людей такого роста, как я". Этот ответ настолько ошеломил насмешников, что Геллий добился от собрания всего, чего только желал, и с честью выполнил свою миссию, уладив дела акрагантян с величайшей пользой для общественного блага.
Между тем Карфаген, с другого берега моря смотревший на то, как Акрагант умножает свое богатство и население, понял, что ему придется иметь его в качестве верного друга или открытого врага в недавно объявленной Риму войне, обещавшей быть долгой. Акрагантяне не только отказались стать союзниками карфагенян, но и объявили себя их врагами. Тотчас же Ганнибал и Гимилькон пересекли море и начали осаду Акраганта. И тут его жители решили, что не грех было бы отчасти пожертвовать своей роскошью, вошедшей в поговорку на всем свете, и объявили, что защитники крепости смогут отныне владеть лишь одним матрасом, одним одеялом и двумя подушками. Несмотря на это спартанское предписание, Акрагант был вынужден сдаться после восьмилетней осады.
Все городские богатства тут же стали добычей победителей: картины, статуи, драгоценные вазы — все было отправлено в Карфаген. Даже знаменитый медный бык Фалариса был переправлен через море, чтобы украсить город Дидоны. Правда, двести шестьдесят лет спустя, когда Сципион, в свою очередь, захватил и разграбил Карфаген, подобно тому, как Гимилькон захватил и разграбил Акрагант, бык снова пересек море и был продан акрагантянам, питавшим к нему нежное чувство, которое сложно понять, если вспомнить малоприятные отношения, связывавшие их с ним по вине Фалариса.
Несмотря на возвращение быка и покровительство, оказанное римлянами Акраганту, он так и не оправился от своего поражения и стал приходить в упадок настолько, что даже лишился своего имени. В настоящее время Джирдженти, бедное нищее дитя царских кровей, занимает всего лишь двадцатую часть территории, на которой когда-то располагался его исполинский прародитель, и насчитывает тринадцать тысяч душ, кое-как влачащих жалкое существование там, где прежде благоденствовал целый миллион жителей, что не мешает этому городу, как уже было сказано, высокопарно именоваться Джирдженти Великолепным, наряду с Благородной Мессиной и Счастливым Палермо.
При выходе из города нас удивили, в первую очередь, ворота, через которые мы прошли, явно сарацинского происхождения. Глядя на это сооружение эпохи арабских завоеваний, я решил подвергнуть испытанию патентованную ученость нашего проводника и спросил его, знает ли он, к какому веку восходят эти ворота; однако славный Чотта удовольствовался ответом, что ворота очень старые и что, поскольку они производят невыгодное впечатление, их собираются снести по приказу господина управляющего и заменить другими воротами, уже греческого дорического ордера. Я поинтересовался именем этого достойного управляющего и узнал, что его зовут Ваккаро. Да хранит его Бог!
Слева от нас осталась Афинская скала, самая высокая из гор, возвышавшихся над античным Акрагантом, на вершине которой были построены храмы Юпитера Атабирия и Минервы. Мы вознамерились было туда подняться, но, после того как проводник сказал нам, что там нельзя увидеть ничего интересного, кроме довольно красивой панорамы, мы отложили это восхождение до следующего путешествия и направились к храму Прозерпины, которой преданно поклонялись акрагантяне. От этого храма, как и от храма Юпитера Атабирия, почти ничего не осталось, но на его фундаменте построили маленькую церковь. В ста шагах от нее течет fiumicello[43], которая некогда называлась Акрагант и Драго, а теперь самым скромным образом именуется Сан Биаджо: впрочем, это та же река, которая в античные времена отделяла древний Акрагант от Неаполя, или Нового города.
Мы проследовали вдоль еще хорошо видимого пояса укреплений и вскоре оказались на углу крепостной стены, где над отвесной пропастью был возведен храм Юноны Лунины, стоявший на тридцати четырех колоннах дорического ордера. В предании, внушавшем доверие Фацел-ло, говорится, что именно в этом храме укрывался Геллий со своей семьей и своими сокровищами во время штурма Акраганта. Согласно тому же преданию, камни храма приобрели красноватый оттенок будто бы после того, как Геллий собственноручно поджег его и сгорел в этом огне вместе со всеми своими близкими. Правда, Диодор, также упоминающий об этом событии, указывает, что оно произошло в храме Юпитера Атабирия.
В этом храме висела знаменитая картина Зевксида, упомянутая Плинием и воспетая Ариосто; готовясь к ее созданию, художник велел провести перед ним сто обнаженных женщин, чтобы выбрать среди них пять наиболее совершенных, призванных стать его натурщицами. Поэтому изображение богини стало средоточием всевозможных безупречных достоинств, соединенных в одном лице. Впрочем, когда Зевксид вошел во вкус такой творческой манеры, он повторил этот опыт при создании "Елены Кротонской" и "Венеры Сиракузской".
Несмотря на то, что поистине африканское солнце испепеляло наши головы отвесными лучами, Жаден присел, чтобы сделать набросок храма, а я отправился на поиски гранатов. Вскоре я отыскал один небольшой куст, в гуще которого виднелись два или три превосходных плода, но, когда я протянул к ним руку, послышалось шипение, а затем показалась покачивающаяся головка с горящими глазами. Это и в самом деле была змея: обвившись вокруг главного ствола, она, словно новоявленный дракон Геспе-рид, вознамерилась защищать плоды, на которые я покусился. Удар палкой по кусту заставил змею покинуть свой пост и попытаться найти укрытие в растущей поблизости высокой траве, но, прежде чем она туда добралась, следовавший за мной Милорд бросился на нее и, щелкнув зубами, перекусил ей хребет. Поскольку змея, хотя и была смертельно ранена, снова подняла голову, собираясь ужалить Милорда, я размозжил ей голову выстрелом из ружья. Мы с проводником измерили ее: в длину она была чуть больше пяти футов. Достойный чичероне заверил меня, несомненно чтобы мне польстить, что это одна из самых длинных змей, каких ему доводилось видеть. Вернувшись к своим гранатам, я сорвал их и торжественно понес Жадену, в то время как Чотта шел за мной, волоча чудовище за хвост.