— И этот почтенный человек сейчас в Джирдженти?! — вскричал я.
— Он был здесь еще сегодня утром и, если только не уехал к этому часу, в чем я сомневаюсь, мы можем за ним послать.
— Сию же минуту, пожалуйста, сделайте это.
Господин Полити позвал слугу и велел ему сходить за
Джакомо Сальвадоре от его имени и немедленно привести сюда. Десять минут спустя слуга вернулся в сопровождении того, кто был нам нужен.
Это был человек сорока—сорока пяти лет, одетый в платье сицилийского крестьянина, но сохранивший при этом определенную военную выправку. Его серый шерстяной головной убор с красной вышивкой напоминал по форме фригийский колпак; остальное его одеяние состояло из синего бархатного жилета, из-под которого виднелись рукава рубашки из грубого полотна, и с обшлагами, украшенными, как и головной убор, красной вышивкой, из опоясывавшего его фигуру разноцветного шерстяного кушака и из коротких штанов, сшитых из такого же бархата, как и жилет; наконец, обут он был в сапоги с отворотами и разрезами с одной стороны. Все это выделялось на фоне красноватого плаща с зеленым шитьем: наброшенный только на одно плечо погонщика, он свисал у него за спиной, придавая ему довольно живописный вид.
Господин Полити попросил нас не намекать на первую профессию синьора Сальвадоре и во время первой встречи ограничиться лишь обсуждением платы за его услуги и заключением сделки. Мы пообещали ему ни в коем случае не выходить за рамки приличий.
Как и полагал г-н Полити, погонщик мулов, узнав, что утром на берег высадились двое иностранцев, подумал, что он не напрасно потратил время на ожидание. Правда, порой, как он и сам признавал, ему случалось ошибаться в подобных расчетах и он встречал боязливых людей, предпочитавших совершать трехдневное путешествие по безлюдной местности не в компании с бывшим вором, а в какой-нибудь иной, однако в других обстоятельствах, как, скажем, в нашем случае, ему удается получить вознаграждение за свои труды. Короче говоря, погонщик почти не сомневался в успехе, если путешественники были англичанами либо французами; его шансы уменьшались, если путешественник был немцем, но, коль скоро путешественник был итальянцем, погонщик даже не пытался представляться и предлагать свои услуги, заранее зная, что ему откажут.
Разговор оказался недолгим. Прежде всего, Сальвадоре, гордый как король, привык диктовать условия, а не выслушивать их. Поскольку его требования сводились к двум пиастрам за каждого мула и двум пиастрам погонщику и в целом составляли восемь пиастров, включая плату за мула, перевозившего багаж, они показались нам настолько разумными, что мы немедленно наняли мулов и погонщика, договорившись отправиться в путь через день утром; после того как мы заключили сделку, Сальвадоре дал нам два пиастра в качестве задатка.
Примечательно, что по всей Италии именно vetturini[45]дают задаток путешественникам, а не путешественники дают задаток vetturini.
Затем г-н Полити спросил у Сальвадоре, не считает ли он, что нас подстерегает в пути какая-нибудь опасность. Сальвадоре ответил, что никакой опасности нет и что он может за это поручиться. В одном месте, возможно, а именно в полутора или двух льё от Кастро Нуово, нам придется вступить в переговоры с некой шайкой, облюбовавшей эту местность, но в любом случае Сальвадоре ручался, что плата за проезд, которую с нас потребуют, если даже предположить, что ее вообще потребуют, не превысит десяти—двенадцати пиастров. Это был, как вы понимаете, сущий пустяк, не стоивший того, чтобы о нем говорить.
Обсудив этот вопрос, мы налили Сальвадоре полный стакан вина и выпили за то, чтобы наше путешествие оказалось благополучным.
Все было решено, оставалось лишь сообщить о принятом решении капитану Арене, которому предстояло обогнуть Сицилию на своем судне и встретиться с нами в Палермо. Мы отыскали гонца, взявшегося за полпиастра доставить мое срочное послание в порт. В этом послании мы приглашали нашего славного капитана прийти к нам наутро до девяти часов для разговора, а также перечисляли кое-какие предметы первой необходимости, которые должны были составить наш дорожный багаж и с помощью которых мы могли бы худо-бедно дождаться в Палермо остальной части наших пожитков.
После этого г-н Полити, видя, что мы явно горим желанием вернуться в свой номер, простился с нами, вызвавшись быть на следующий день нашим чичероне и попросив предупредить хозяина гостиницы, что завтра мы обедаем в городе.
ПОЛКОВНИК САНТА КРОЧЕ
Благодаря деликатности г-на Полити, позволившей нам рано лечь спать, наутро, когда он зашел за нами в шесть часов, мы были уже на ногах и готовы следовать за ним. Накануне стояла такая невыносимая жара, усиливавшаяся к тому же жаром от раскаленных голых камней, по которым нам приходилось ступать, что мы решили отправиться в поход ранним утром, чтобы, насколько возможно, избежать подобного пекла.
Мы вышли из города через те же ворота, что и накануне, в сопровождении г-на Полити и нашего друга Чотты, который следовал за нами по пятам и от которого нам очень хотелось избавиться, но, подобно садовнику из "Женитьбы Фигаро", он не был настолько глуп, чтобы прогонять таких добрых хозяев. В ожидании, когда ему представится случай проявить свои обширные познания, он доказывал свою готовность услужить нам, неся большой зонт от солнца, табурет и коробку с красками Жадена.
Первыми замеченными нами древностями оказались гробницы, выдолбленные прямо в скале и напоминавшие те, что уже встречались мне в Арле и в селении Бо; оставив Жадена, вступившего в глубокомысленную научную дискуссию с г-ном Полити, я направился вместе с Чоттой к небольшому квадратному сооружению довольно изящной постройки, покоившемуся на цоколе и украшенному четырьмя пилястрами. После безуспешных попыток уяснить при помощи собственных познаний в археологии прежнее назначение этого сооружения, мне пришлось прибегнуть к эрудиции Чотты, и я осведомился у него, обладает ли он какой-нибудь точкой зрения по поводу этого древнего здания.
— Конечно, ваше превосходительство, — сказал он, — это часовня Фалариса.
— Часовня Фалариса! — воскликнул я, весьма удивившись столь странному сочетанию слов. — Вы полагаете?
— Я в этом уверен, ваше превосходительство.
— Но какого Фалариса? — спросил я, ибо, в конечном счете, их могло быть двое, и известность первого могла затмить славу второго.
— Ну, — ответил Чотта, удивленный моим вопросом, — знаменитого тирана, придумавшего медного быка.
— О! Простите, я не думал, что он был таким набожным.
— Его мучили угрызения совести, ваше превосходительство, его мучили угрызения совести, и, поскольку дворец, где он жил, был всего в нескольких шагах отсюда, он приказал возвести эту часовню поблизости от упомянутого дворца, чтобы не слишком утруждать себя, когда ему хотелось отправиться в церковь на богослужение.
— Простите, синьор чичероне, но это объяснение кажется мне таким здравым, что я попрошу у вас разрешения немедленно записать его в свой путевой дневник.
— Пожалуйста, ваше превосходительство, пожалуйста.
И тут к нам присоединился Жаден; не желая лишать друга блестящего объяснения Чотты, я оставил их вдвоем и, в свою очередь, отправился вместе с г-ном Полити осматривать храм Гигантов, пока Жаден наспех делал карандашом набросок часовни Фалариса.
Храм Гигантов в настоящее время — это всего лишь груда развалин, и если бы, как утверждает Бискари, среди этих руин не был найден триглиф, то неизвестно было бы даже, к какому архитектурному ордеру относится это сооружение.
По всей вероятности, этот храм, строившийся явно на века, был разрушен варварами. В 1401 году Фацелло, летописец Сицилии, еще видел стоящими трех гигантов, которые служили кариатидами. Именно этих трех гигантов современный Джирдженти, гордый своим происхождением, изобразил на собственном гербе. Некоторое время спустя они оказались поверженными из-за землетрясения, и сегодня от всего этого "двора гигантов", как гласит девиз города, уцелел лишь один несчастный, лежащий на земле гигант, обломки которого приставлены друг к другу и который вместе с барабаном от знаменитых колонн этого храма — в их каннелюрах мог спрятаться человек — способен еще дать представление о величии сооружения.