Мы измерили каменного гиганта: его рост равнялся 24—25 футам, включая сложенные над головой руки. Что же касается остального, то у него очень нечеткие очертания; по всей видимости, эти кариатиды были покрыты штукатуркой под мрамор, а своей задней частью опирались о пилястры.
Основываясь на этой фигуре, наш друг Чотта построил теорию, не менее хитроумную, чем та, какую он излагал по поводу часовни Фалариса; по его мысли, гигант был одним из древних обитателей Сицилии, который, по неосторожности упав в источник, превращающий живое существо в камень, по счастью, оставался там целым и невредимым до тех пор, пока вода в источнике не иссякла из-за землетрясения и фигуру не обнаружили в том виде, в каком она сохранилась и по сей день.
После того как мы покинули храм Гигантов, нам оставалось лишь пересечь античную дорогу, чтобы оказаться возле храма Геркулеса. Этот храм подвергся еще большему разрушению, чем его сосед. Осталась стоять лишь одна его колонна. Это тот самый храм, который упоминает Цицерон в связи со статуей сына Алкмены, столь великолепной, что трудно было представить себе нечто более прекрасное: "Que non facile dixerim quicquam vidisse pulchrius[46]". Поэтому, когда Beppec, которому статуя пришлась по вкусу, вознамерился завладеть ею, вспыхнул мятеж, и жители Агригента камнями прогнали посланцев римского проконсула.
Осмотрев эти развалины, мы спустились к Золотым Воротам и, выйдя за крепостную стену, подошли к небольшому квадратному зданию, которое одни считают усыпальницей Ферона, а другие — гробницей прославленного скакуна. Впрочем, и те, и другие приводят столь убедительные доказательства в подтверждение своего мнения, что наш чичероне, не зная, в пользу какого их них ему следует высказаться, заявил нам, что это гробница некоего древнего акрагантского царя, приказавшего похоронить себя вместе с одним из своих коней, которого он очень любил.
Пройдя еще триста шагов, мы увидели две колонны, вмурованные в стены небольшого домика: это все, что осталось от храма Эскулапа. Равнина, посреди которой возвышается этот домик, до сих пор называется "П Сатро готапо[47]". И действительно, на этом самом месте, по словам Полибия, во время Первой Пунической войны стояла лагерем часть римского войска.
Поскольку солнце, с которым мы так близко познакомились накануне, снова стало припекать, радушно показывая нам город, который, по словам Пиндара, он сам некогда не гнушался воспевать, мы отказались от осмотра храма Вулкана и храма Кастора и Поллукса, а также водоема, вырытого в долине Акраганта карфагенскими узниками. Чотта настойчиво предлагал отвести нас туда, но мы пообещали заплатить ему, как если бы осмотрели эти достопримечательности, вследствие чего он тут же присоединился к нашему мнению.
Вернувшись в гостиницу, мы встретили там поджидавшего нас капитана Арену, пришедшего вместе с поваром. Мы были удивлены нарушением законов неаполитанской полиции, которые, напомним, запрещали Каме сходить на берег. Однако бедняга так слезно просил, чтобы ему разрешили расстаться на время со стихией, от которой он не знал ни минуты покоя и которая не далее чем накануне едва не стала для него роковой, что капитан, тронутый мольбами повара, привел его к нам, чтобы узнать, не согласимся ли мы, несмотря на наложенный полицией запрет, довезти его по суше до Палермо. Несчастный Кама, ожидавший нашего решения, выглядел таким жалким, что у нас не хватило духу отказать ему в этой просьбе. Таким образом, рискуя столкнуться с неприятностями, он, к большому своему удовольствию, вновь обосновался на твердой почве. Несколько минут спустя хозяин гостиницы прибежал узнать, неужели мы остались недовольны вчерашним обедом. Поскольку у нас не было никаких оснований огорчать этого славного человека, делавшего для нас поистине все, что было в его силах, мы ответили, что нам не только не на что жаловаться, но что мы, напротив, очень довольны; после этого хозяин попросил нас восстановить порядок на кухне, где Кама перевернул все вверх дном. Мы поспешили на кухню и, в самом деле, увидели, как наш повар, окруженный пятью-шестью кастрюлями, громко спрашивает, что ему в них положить. Именно этот бестактный вопрос и обидел нашего хозяина. Мы разъяснили Каме, что его требования чрезмерны, и попросили уступить место гостиничному повару, чтобы он приготовил нам по собственному вкусу яичницу из двенадцати или пятнадцати яиц, которые ему с большим трудом удалось раздобыть. Кама удалился с ворчанием и успокоился только после того, как мы дали ему обещание, что он непременно возьмет реванш во время нашей поездки из Агридженто в Палермо.
Капитан принес все наши вещи и на всякий случай захватил сотню пиастров. Однако после рассказов г-на Полита о предстоящем нам пути мы не были расположены обременять себя лишними деньгами и попросили капитана отнести названную сумму обратно на судно, где она была бы куда в большей безопасности, чем в наших карманах. У нас с Жаденом было на двоих пятьдесят унций, то есть семьсот или восемьсот франков, и эта сумма представлялась нам вполне достаточной в данных обстоятельствах, тем более, что капитан обещал присоединиться к нам дней через двенадцать. У капитана возникло было опасение, как бы из-за неприятности, приключившейся со сперонарой, ему не пришлось задержаться на несколько дней в Джирдженти, чтобы раздобыть другой якорь вместо того, который остался в море; однако Филиппо, семь раз ныряя на глубину в двадцать пять футов, в конце концов высвободил железную лапу из-под камня, за который та зацепилась; после этого он появился на поверхности воды вместе с якорем. Ждавшие его Пьетро и Джованни тотчас же прыгнули в море, держа в руках канат; они продели его в кольцо, и якорь был торжественно поднят на борт судна.
Таким образом, все складывалось как нельзя лучше, и мы простились с капитаном, назначив ему встречу в Палермо.
Сразу же после завтрака, который, судя по сказанному выше, не должен был отнять у нас много времени, мы приступили к поискам достопримечательностей, которые мог предложить нашему вниманию собственно Джирдженти. Их перечень оказался невелик: крайне бедный магазин этрусских ваз, где каждая из вещей предлагалась нам по тройной цене по сравнению с той, какую мы могли бы заплатить за нее в Париже; небольшая картина, приписываемая Рафаэлю, но написанная в лучшем случае Джулио Романо: она была украдена, а затем возвращена с помощью некоего духовника, и теперь хранилась у судьи, который, возможно, в итоге станет ее владельцем; и, наконец, кафедральный собор, где в ту пору не было епископа, так как после смерти последнего прелата король Неаполитанский временно прибрал к рукам его доходы, составлявшие тридцать тысяч унций, и теперь его сицилийское величество не спешил предоставлять кому-либо вакантный бенефиций.
Эти осмотры, хотя они и были весьма неинтересными, все же помогли нам скоротать время до обеда, оказавшегося таким же обильным, как и трапеза в доме славного Джемелларо, после которой нам нигде больше не подавали столь щедрого угощения. Во время десерта разговор опять зашел о разбойниках; эта тема, вполне естественно, напомнила нам о Сальвадоре, нашем будущем проводнике, и мы попросили г-на Полити слегка просветить нас относительно того, как этого грешника коснулась Божья благодать. Но, вместо того, чтобы удовлетворить эту просьбу, хозяин предложил рассказать нам историю, приключившуюся за семь лет до этого в Кастро Джованни. Мы тотчас же согласились, полагая, что лучше удовольствоваться реальной добычей, чем гоняться за тенью, и г-н Полити без лишних слов, лишь распорядившись подать нам кофе и приказав, чтобы нас не беспокоили ни под каким предлогом, приступил к следующему повествованию.
— Двадцатого июля тысяча восемьсот двадцать шестого года, в шесть часов вечера, не только зал суда Кастро Джованни был до отказа заполнен любопытными зеваками, но и близлежащие улицы оказались забиты толпами мужчин и женщин, которые, не сумев найти себе место в помещении, где проходило заседание суда, ожидали на улице итога судебного разбирательства. Дело в том, что это судебное разбирательство было исключительно важным для всего населения центральной части Сицилии. Обвиняемый, представший в тот день перед судом, состоял, как уверяли, в банде знаменитого атамана Луиджи Ланы, который, промышляя то на дороге из Катании в Палермо, то на дороге из Катании в Джирдженти, а порой и на обеих одновременно, подчистую грабил всякого путника, опрометчиво избравшего одну из двух этих дорог.