Синьор Луиджи Лана был одним из тех главарей разбойников, какие встречаются теперь только на Сицилии и в Комической опере и выходят на большую дорогу для того, чтобы искоренить общественную несправедливость и хотя бы отчасти устранить неравенство между баловнями судьбы и обездоленными. С разбойником сталкивались уже не менее двадцати человек, но из двадцати описаний его примет ни одно не совпадало с другим. По словам одних, это был красивый молодой блондин двадцати четырех-двадцати пяти лет, похожий на женщину; по словам других, это был мужчина лет сорока—сорока пяти с резкими чертами лица, смуглой кожей и темными курчавыми волосами. Некоторые даже утверждали, что они видели, как разбойник заходил в церковь и молился с таким сосредоточенным видом, что мог бы посрамить этим самых ревностных монахов; другие будто бы слышали, что он гневил Господа чудовищными богохульствами, и называли его безбожником и нечестивцем. Наконец, кое-кто (хотя, признаться, таких было совсем мало) поговаривал, что, в сущности, он был более порядочным человеком, чем те, кто за ним гонялся, чтобы отправить его на виселицу, и что он выполнял простое устное обещание неукоснительнее, чем многие торговцы выполняли свои письменные обязательства; в подтверждение этого приводился случай, доказывавший, что атаман Луиджи Лана и в самом деле серьезно относился к собственным обещаниям. Вот событие, позволявшее подобным людям составить об этом странном человеке хорошее мнение, которым они делились с другими.
Однажды, когда этого разбойника преследовали, он нашел убежище в доме богатого синьора маркиза ди Виллальба; расставаясь с ним, исполненный благодарности Луиджи дал обещание, что отныне хозяин и его близкие могут совершенно спокойно разъезжать по Сицилии. Через несколько дней после этих событий, доверяя данному обещанию, маркиз ди Виллальба отправил своего управляющего в Чефалу, где ему следовало сделать платеж, но на дороге между Полицци и Колессано управляющий был остановлен грабителем. Сколько бедняга ни твердил, что он слуга маркиза ди Виллальба и что у маркиза ди Виллальба и его близких имеется охранное свидетельство самого атамана, разбойник даже не стал слушать его возражений и обобрал бедного управляющего до нитки. Видя, что у него нет возможности ехать дальше, управляющий повернул назад и попросил приюта в первом же встречном доме в Полицци; оттуда он написал своему хозяину о приключившейся беде и попросил указаний относительно того, что ему следует делать. Маркиз ди Виллальба, и не помышлявший о том, чтобы требовать у Ланы выполнения обещания, которое он так быстро нарушил, начал было писать несчастному управляющему, чтобы тот возвращался в замок, как вдруг ему вручили два мешка, которые какой-то незнакомец только что передал для него от имени атамана Луиджи Ланы. Маркиз развязал оба мешка. В первом лежали деньги, отобранные у управляющего, а во втором — голова грабителя.
В то же время другой неизвестный посланец доставил в дом, где нашел приют управляющий, снятую с него одежду.
Начиная с этого дня ни один разбойник не отваживался больше связываться ни с самим маркизом ди Виллальба, ни с каким-нибудь из его домочадцев.
Итак, как уже было сказано, двадцатого июля тысяча восемьсот двадцать шестого года в Кастро Джованни судили человека, обвиняемого в принадлежности к шайке Луиджи Ланы, причем подсудимого подозревали в том, что тремя месяцами раньше, то есть восемнадцатого мая, он смертельно ранил на дороге между Ченторби и Патер-но английского путешественника. Поскольку англичанин умер два дня спустя от полученных им четырех ножевых ударов, изобличить виновного при помощи очной ставки было невозможно. Однако, прежде чем испустить дух, умирающий, сохранявший в течение всех этих событий хладнокровие, достойное страны, уроженцем которой он был, дал настолько точное описание примет своего убийцы, что благодаря этому виновного задержали через полтора месяца.
Мы говорим "виновный", хотя следовало бы называть его просто "обвиняемый", так как мнения о человеке, представшем перед синьором Бартоломео, судьей Кастро Джованни, сильно различались. В самом деле, несмотря на показания умирающего англичанина, несмотря на совпадение описанных примет с чертами лица заключенного, он утверждал, что стал жертвой случайного сходства и что в тот самый день, когда было совершено убийство, он находился в порту Палермо, где работал тогда грузчиком. К несчастью, синьор Бартоломео, судья Кастро Джованни, по-видимому, был на стороне людей, не расположенных верить отрицавшему свою вину подсудимому, что, как нетрудно было понять, почти не оставляло надежды бедняге, ссылавшемуся на алиби, которое он не мог подтвердить.
Суд продолжался, и приговор должны были вынести с минуты на минуту, когда некий красивый молодой человек лет двадцати восьми—тридцати в мундире английского полковника, в сопровождении двух слуг, прибывших, как и он, верхом, въехал в Кастро Джованни со стороны Палермо и остановился у гостиницы "Циклоп", которую содержал метр Гаэтано Пакка. Поскольку путешественники такого ранга редко заглядывали в Кастро Джованни, метр Гаэтано самолично бросился к дверям гостиницы, не желая уступать кому бы то ни было честь держать поводья лошади иностранца, пока тот спешивался. Офицер, приехавший, как уже было сказано, в сопровождении двух слуг, сначала хотел воспротивиться этому изъявлению чрезмерной учтивости, но, видя, что хозяин настаивает, решил не спорить с ним из-за такого пустяка, спешился по всем правилам верховой езды и вошел в гостиницу, смахивая хлыстом пыль со своих сапог и панталон.
"Я покорнейший слуга вашего превосходительства, — заявил полковнику метр Гаэтано, передав поводья лошади одному из слуг и войдя в дом вслед за иностранцем, — и всегда буду гордиться тем, что такой благородный синьор как ваше превосходительство останавливался в гостинице "Циклоп". Как видно, вы, ваше превосходительство, проделали долгий путь, а долгий путь пробуждает аппетит. Что прикажете подать вам на обед?"
"Милейший господин Пакка, — с сильно выраженным мальтийским акцентом ответил иностранец, своим высокомерным видом резко пресекая довольно фамильярную учтивость метра Гаэтано, — сделайте одолжение, ответьте сначала на вопрос, который я вам задам, а затем мы вернемся к вашему любезному предложению".
"Я весь к услугам вашего превосходительства", — ответил хозяин "Циклопа".
"Очень хорошо. Я хотел бы узнать, сколько миль отделяют Кастро Джованни от замка моего почтенного друга князя ди Патерно".
"Вы, ваше превосходительство, конечно, не собираетесь проделать столь долгий путь сегодня, да еще в такой поздний час?"
"Простите, любезный Пакка, — продолжал иностранец тем же насмешливым тоном, уже сквозившим в акценте, с которым он говорил. — Но разве вы не замечаете, что ответили на мой вопрос другим вопросом. Я спросил у вас, сколько отсюда миль до замка князя ди Патерно: неужели не ясно?"
"Семнадцать миль, ваше превосходительство".
"Очень хорошо: с моей лошадью дорога займет три часа, и, если только я уеду в восемь часов вечера, то буду на месте до полуночи: приготовьте мне и моим слугам ужин и накормите наших лошадей".
"Господи, Боже мой! — воскликнул хозяин гостиницы. — Неужели вы, ваше превосходительство, намереваетесь путешествовать ночью?"
"Почему бы и нет?"
"Но разве вы, ваше превосходительство, не знаете, что на дорогах небезопасно?"
Иностранец рассмеялся с невыразимым презрением; затем, после минутного молчания, он спросил, продолжая смахивать хлыстом пыль со своих панталон:
"И чего же следует опасаться?"
"Чего следует опасаться? И вы еще это спрашиваете!"