"Как это заново накрывать на стол, ваше превосходительство?! Разве вам не нравится, как он накрыт?"
"Напротив, любезнейший господин Пакка, напротив, но я привык вытирать руки голландским полотном и есть из серебряной посуды; дело не в том, что ваши тряпки недостаточно чисты и ваши оловянные приборы не начищены до блеска, но, с вашего позволения, я не стану ими пользоваться. Позовите моего слугу".
Метр Гаэтано тотчас же повиновался, хотя и счел себя слегка униженным обидным замечанием полковника, однако, поскольку тот пообещал ему не проверять счет, он решил про себя, что внесет стоимость обиды в общую сумму.
Несколько минут спустя камердинер принес несессер размером с чемодан и достал оттуда серебряную посуду, два-три серебряных прибора и кубок из позолоченного серебра; на всех этих предметах красовался фамильный герб полковника.
Полковник приступил к ужину, приготовленному метром Гаэтано, с брезгливым видом королевской особы и едва притронулся к каждому блюду; когда трапеза была закончена, он, видя, что стоит прекрасная погода и в небе ярко светит луна, собрался на прогулку по городу. Метр Гаэтано предложил составить ему компанию, но полковник ответил, что предпочитает гулять в одиночестве.
Тем не менее метр Гаэтано, весьма любопытный от природы, вышел из дома через десять минут после его ухода, под предлогом того, что ему тоже хочется прогуляться, но на самом деле в надежде встретить своего постояльца. Однако, хотя в Кастро Джованни было только две или три главные улицы, ожидания достойного хозяина гостиницы не оправдались, и он не увидел никого, кто своей походкой напоминал бы решительные и надменные манеры молодого офицера. Проходя мимо тюрьмы, он заметил, как туда вошел какой-то бедный монах ордена святого Франциска: служитель Господа пришел, чтобы подготовить осужденного к смерти.
Полковник вернулся только в полночь. Метру Гаэтано очень хотелось спросить у него, что же такого интересного он нашел в Кастро Джованни, чтобы задержаться в городе до такого позднего часа. Но стоило хозяину открыть рот, чтобы задать этот вопрос, как молодой человек, приказав разбудить его в шесть часов утра, смерил метра Гаэтано таким презрительным взглядом, что у того перехватило дыхание и он поклонился в знак повиновения, так и не проронив ни единого слова. Полковник же удалился в свою комнату вместе со слугой, который ушел от него лишь в час ночи.
В семь часов утра полковник, выпив только чашку черного кофе, отбыл, по его словам, в замок князя ди Патер-но; он взял с собой одного лишь камердинера, оставив в гостинице второго слугу, который должен был сторожить его вещи, а также напомнить метру Гаэтано о его обещании заказать постояльцу место рядом с судьей, чтобы оттуда увидеть казнь.
Казни совершались в Кастро Джованни далеко не часто, поэтому накануне смерти несчастного осужденного город бурлил; все его жители высыпали на улицы, кругом раздавался колокольный звон, и каждый хотел первым узнать какую-нибудь новость от судьи или тюремщика. Люди полагали, что виновный, надеясь облегчить свои страдания перед казнью хотя бы раскаянием, сделает признания и, таким образом, откроются какие-нибудь достоверные сведения о нем самом и о грозном Луиджи Лане, главаре шайки. Однако эти ожидания не оправдались; осужденный не только ни в чем не признался, но, напротив, продолжал твердить о своей невиновности, беспрестанно повторяя, что в день убийства он находился в Палермо, то есть примерно в ста пятидесяти милях от места преступления.
Даже исповедник не смог ничего от него добиться, и, выйдя из тюрьмы, почтенный священнослужитель сказал, что он очень боится, как бы людское правосудие, вместо того чтобы наказать виновного, не породило еще одного мученика.
Итак, весь день не утихали самые жаркие споры о том, виновен или невиновен осужденный, а затем вечером появился свет в окнах тюремной церкви, в которой смертнику предстояло провести ночь перед казнью. В десять часов вечера в часовню провели того же самого монаха, который уже приходил в тюрьму, чтобы подготовить узника к смерти; монах ушел оттуда лишь в половине двенадцатого. После его ухода осужденный, весь день пребывавший в сильном волнении, казалось, успокоился.
В полночь полковник вместе со своим камердинером вернулся в гостиницу "Циклоп" и, увидев встречавшего его метра Гаэтано, велел прежде всего самым тщательным образом позаботиться о его лошадях, уставших после долгой поездки; затем он осведомился, выполнил ли хозяин, к его удовольствию, взятое на себя поручение. Метр Гаэтано ответил, что его кум был несказанно рад сделать для его превосходительства что-то приятное и что место на помосте, рядом с судьей, которое тот пожелал, ему назавтра обеспечено.
Всю ночь звонили колокола, напоминая добрым христианам, что им подобает молиться за обреченного на смерть.
Наутро, с пяти часов, все улицы, ведущие из тюрьмы к месту казни, заполнили зеваки; в окнах виднелось множество голов, и даже крыши трещали под тяжестью зрителей.
В семь часов судья вместе с двумя секретарями, командиром ночной стражи и комиссаром полиции занял место на помосте; как и обещал метр Гаэтано полковнику, для него было оставлено место рядом с судьей. Явившись в половине восьмого, офицер очень вежливо, с присущим ему надменным видом важной особы поблагодарил судью за любезность и, посмотрев на свои роскошные, усыпанные бриллиантами часы, чтобы узнать, не слишком ли долго ему придется ждать, сел на почетное место среди городских властей Кастро Джованни.
В восемь часов колокола зазвонили вдвое тише прежнего, возвещая о том, что осужденного вывели из тюрьмы.
Через несколько минут послышался все нараставший ропот толпы, свидетельствовавший о приближении осужденного. И в самом деле, вскоре появились: палач, ехавший впереди на лошади; затем четверо стражников, шагавших позади палача; затем сам осужденный, сидевший задом наперед верхом на осле и ехавший таким образом, чтобы не терять из вида гроб, который несли позади него братья Милосердия; затем, наконец, все жители Кастро Джованни, замыкавшие шествие.
Осужденный, казалось, очень рассеянно слушал поучения сопровождавшего его монаха. Кругом говорили, что подобная рассеянность объясняется тем, что этот священнослужитель — не тот монах, который навещал узника в тюрьме. Действительно, тот монах не пришел ко времени, когда его ждали, и пришлось посылать за другим, чтобы обреченный не остался в свой смертный час без помощи религии.
Как бы то ни было, бедняга, как уже говорилось, казался весьма обеспокоенным и озирался по сторонам, бросая на окружающих взгляды, свидетельствовавшие о его душевном смятении. Более того, время от времени он, вопреки обыкновению смертников, старающихся как можно дольше избавлять себя от этого зрелища, поглядывал на виселицу, вероятно, прикидывая в уме, сколько времени ему осталось жить. Внезапно, когда осужденный оказался напротив помоста судьи и исповедник стал помогать ему слезть с осла, он громко вскрикнул и, поскольку руки у него были связаны, замотал головой, указывая на полковника, сидевшего возле судьи.
"Святой отец, — воскликнул он, обращаясь к монаху, — святой отец: вот тот синьор, который, если он пожелает, может меня спасти".
"Какой синьор?" — спросил удивленный монах.
"Тот, что сидит рядом с судьей, святой отец; тот, на котором красный мундир и эполеты полковника. Сам Бог посылает его мне, святой отец. О чудо, чудо!"
И все принялись повторять слово "чудо" вслед за осужденным, еще не понимая, о чем идет речь; тем не менее палач подошел к смертнику, собираясь приступить к своим обязанностям. Однако исповедник встал между палачом и смертником.
"Подождите, — сказал он, — ради Бога, подождите! Судья, — продолжал монах, — осужденный говорит, что он узнал сидящего рядом с тобой свидетеля, который может спасти ему жизнь, удостоверив его невиновность. Судья, я заклинаю тебя выслушать этого свидетеля".
"Кто этот свидетель?" — спросил судья, вставая на помосте.
"Полковник Санта Кроче! Полковник Санта Кроче!" — закричал смертник.
"Я? — удивленно спросил полковник, в свою очередь вставая. — Я, друг мой? Вы, наверное, ошиблись, и, хотя вам известно мое имя, я вас не знаю".