"Так вы его не знаете?" — спросил судья.
"Никоим образом", — ответил полковник, посмотрев на осужденного еще внимательнее, чем в первый раз.
"Я так и думал, — сказал судья, покачав головой, — это одна из обычных уловок таких мерзавцев".
Он снова сел и подал знак палачу, чтобы тот продолжал свою работу.
"Полковник, — вскричал смертник, — полковник, вы же не дадите мне умереть вот так, когда одно лишь ваше слово может меня спасти! Полковник, позвольте только задать вам один вопрос".
"Да! Да! — подхватила толпа. — Правильно, дайте осужденному слово, дайте ему слово!"
"Господин судья, — сказал полковник, — я полагаю, что из гуманных соображений мы должны пойти навстречу этому несчастному. К тому же, если он хочет нас обмануть, мы без труда это поймем, и в таком случае он отсрочит свою казнь всего лишь на несколько минут".
"Я ни в чем не могу отказать вашему превосходительству, — ответил судья, — но, ей-Богу, не стоит, поверьте, полковник, доставлять ему это удовольствие".
"Я прошу вас об этом, сударь, для очистки моей собственной совести", — произнес полковник.
"Я уже сказал вашему превосходительству, что весь к вашим услугам", — ответил судья.
После этого он поднялся и приказал:
"Стражники, приведите осужденного".
Осужденного привели. Он был бледен как смерть и дрожал всем телом.
"Ну, мошенник, — сказал судья, — его превосходительство смотрит на тебя; говори же".
"Помнит ли ваше превосходительство, — спросил осужденный, — что восемнадцатого мая нынешнего года вы высадились в Палермо, прибыв из Неаполя?"
"Я не смог бы указать этот день так же точно, как это сделали вы, друг мой, но я и вправду прибыл на Сицилию примерно в это время".
"Помнит ли ваше превосходительство носильщика, который подвез на тележке ваши чемоданы к дверям гостиницы "Четыре Угла", где вы поселились?"
"В самом деле, я поселился в гостинице "Четыре Угла", — подтвердил полковник, — но, признаться, я совершенно не помню лица человека, который меня туда провожал".
"И все же, ваше превосходительство, вы не могли забыть, что, когда мы проходили мимо дверей слесаря, один из его подмастерьев, выходивший с железным прутом на плече, ударил меня по голове и нанес мне эту рану. Поглядите".
И, нагнув голову, осужденный в самом деле показал едва зарубцевавшийся шрам, оставшийся у него на лбу.
"Да, вы правы, вы совершенно правы, — сказал полковник, — и я помню этот случай так, как будто он только что произошел".
"И вот тому доказательство, — с радостью продолжал осужденный, к которому начала возвращаться надежда, — вот тому доказательство: будучи щедрым синьором, вы дали мне тогда не шесть карлино, как я просил у вас, а две унции".
"Все это чистая правда, — подтвердил полковник, повернувшись к судье, — но сейчас мы узнаем это еще более точно. У меня с собой записная книжка, куда я ежедневно заношу то, что делаю; таким образом, мне будет легко проверить, не назвал ли этот человек ложную дату".
"Посмотрите, посмотрите, полковник, — сказал осужденный, — теперь я уверен, что правда за мной".
Полковник открыл записную книжку; дойдя до указанной даты, он прочел во всеуслышание:
"Сегодня, 18 мая, я прибыл в Палермо в одиннадцать часов утра. — Нанял в порту какого-то беднягу, который получил рану, пока вез мои чемоданы. — Поселился в гостинице "Четыре Угла"".
"Вот видите?! Вот видите?!" — вскричал осужденный.
"По правде сказать, господин судья, — сказал полковник, повернувшись к метру Бартоломео, — если преступление, в котором обвиняют этого бедного человека, и в самом деле было совершено восемнадцатого мая, то я должен поклясться честью, что восемнадцатого мая он был в Палермо, где, как свидетельствует моя записная книжка, его ранили, когда он оказывал мне услуги. Итак, поскольку этот человек не мог находиться в Палермо и Ченторби одновременно, он, безусловно, невиновен".
"Невиновен! Невиновен!" — закричала толпа.
"Да, невиновен, друзья мои, невиновен! — воскликнул осужденный. — Я так и знал, что Бог сотворит для меня чудо".
"Чудо! Чудо!" — подхватила толпа.
"Хорошо! — произнес судья. — Мы снова отправим его в тюрьму и проведем новое расследование".
"Нет, нет, освободить! Немедленно освободить!" — закричал народ.
С этими словами часть толпы устремилась к помосту, схватила осужденного и развязала ему руки, в то время как другая опрокинули виселицу и камнями прогнала палача.
Полковника же торжественно отнесли на руках в гостиницу "Циклоп".
Весь день Кастро Джованни ликовал, и, когда около полудня полковник уезжал из города верхом, ему пришлось с большим трудом пробираться сквозь толпы людей, целовавших ему руки и кричавших: "Да здравствует полковник Санта Кроче! Да здравствует спаситель невиновного!"
Что касается осужденного, то, поскольку каждый хотел услышать о том, что с ним приключилось, из его собственных уст, он лишь ближе к вечеру более или менее обрел свободу. Воспользовавшись ею, бывший узник тотчас же пошел по узкой и оттого казавшейся еще более темной улочке и добрался до городских ворот; очутившись за пределами города, он помчался со всех ног и, добежав до какого-то ущелья в горах, бесследно исчез.
На следующий день судья получил письмо от Луиджи Ланы, в котором предводитель разбойников благодарил его за то, что тот любезно предоставил ему место на своем помосте; он также просил передать привет его куму, метру Гаэтано, владельцу гостиницы "Циклоп".
И все же, несмотря на то что осужденный обрел свободу, его настолько потряс вид виселицы, от которой он, так сказать, был в одном шаге, что разбойник решил, невзирая на увещевания своих товарищей, распрощаться с жизнью, которую он до тех пор вел, и помириться с полицией.
Монах, провожавший смертника из тюрьмы на эшафот, стал посредником между ним и властями. Его прошение было передано вице-королю, и, поскольку разбойник просил только сохранить ему жизнь, обещая стать образцом честности, после ряда переговоров между монахом и вице-королем просьба бывшего смертника была удовлетворена, при условии, что он прилюдно покается, стоя босиком и с веревкой на поясе.
Эта церемония состоялась в Палермо, в назидание верующим.
Вот что произошло в Кастро Джованни двадцатого июля тысяча восемьсот двадцать шестого года от рождества Христова.
— Скажите пожалуйста, — спросил я у г-на Полити, — что стало потом с этим достойным человеком?
— Он взял имя Сальвадоре, не иначе как в память о своем чудесном спасении, стал погонщиком мулов, чтобы, как он и обещал, зарабатывать на жизнь достойным образом; и если то, что я вам рассказал, не слишком вас пугает, он будет иметь честь стать завтра вашим проводником на пути из Джирдженти в Палермо.
В ГЛУБИНЕ СИЦИЛИИ
На следующий день, как мы ни спешили, в путь отправиться нам удалось лишь около девяти часов утра. Сначала мы попросили привести запасного мула для Камы, но, стоило тому оказаться впервые в жизни в седле, не имея другой подпорки под ногами, кроме двух стремян разной длины, как он заявил, что считает узду слишком ненадежной точкой опоры, чтобы доверить ей безопасность своей особы. После этого наш повар спешился с помощью Сальвадоре и мул был отправлен обратно.
Тем временем всю нашу поклажу погрузили на вьючного мула. Поскольку багаж был довольно внушительным, Кама заметил, что на спине мула образовалась ровная поверхность около трех-четырех футов в поперечнике. Эта площадка показалась повару поистине безопасным местом по сравнению с остроконечным седлом, и он попросил разрешения устроиться по своему усмотрению на этой маленькой платформе. Сальвадоре, к которому обратились с вопросом, сможет ли мул выдержать дополнительный груз, ответил, что он не видит в этом беды, после чего Кама обосновался посреди нашей поклажи, сидя по-турецки и величественной пирамидой возвышаясь в центре своих владений.
Нам посоветовали посетить Макалуби. В связи с этим мы попросили Сальвадоре отправиться по дороге, которая туда вела, но проводник, привыкший к подобным просьбам, предвосхитил наше желание, и, когда мы высказали его, до этого места оставалось не более полумили.