Хотя эти сведения не были утешительными, их достоинством, по крайней мере, являлась полнейшая ясность. Итак, каждый из нас отправился на поиски съестного и постарался раздобыть все что мог: Жаден после получасовых блужданий среди скал принес какого-то голубя; Сальвадоре свернул шею старой курице; я нашел в сарае, построенном позади дома, три яйца; наконец, Кама забрался в сад и принес оттуда два граната и дюжину индейских смокв. Все это в сочетании с кроликом, так удачно преданным смерти в то время, когда Жаден писал портрет Сальвадоре, более или менее создавало видимость ужина. Оставалось только приготовить его.
Не найдя кастрюли и вынужденные использовать прогорклое растительное масло вместо сливочного масла, мы решили, что наше меню будет состоять из куриного супа, жаркого из дичи, трех яиц всмятку в качестве легкого блюда и гранатов с индейскими смоквами на десерт; каштаны, запеченные в золе, должны были заменить хлеб.
Все это было бы терпимо, если бы не жуткая грязь в трущобе, где мы находились.
Стоило нам взяться за дело, как двое детей в лохмотьях, худосочных, бледных и лихорадочно возбужденных, появившихся, как гномы, непонятно откуда, примостились на корточках по обеим сторонам очага и принялись жадно следить за всеми превращениями, какие претерпевали наши жалкие продукты. Сначала мы хотели прогнать детей, чтобы избавить себя от этого неприятного зрелища, но ни мои уговоры, ни пинок ногой, который, к моему великому сожалению, присовокупил к этому Кама, не произвели на них ни малейшего впечатления: в ответ слышалось лишь глухое ворчание, весьма похожее на звуки, которые издает маленький кабанчик, когда его пытаются вытащить из логова. Я повернулся к Сальвадоре и спросил, что с ними и чего они хотят; и Сальвадоре ответил, посмотрев на них с невыразимой жалостью: "Что с ними и чего они хотят? Они голодны и хотят есть".
Увы! Это крик всего сицилийского народа, и за три месяца, проведенные мною на Сицилии, я не слышал ничего другого. Здесь есть несчастные, чей голод не утихал ни на минуту с тех пор, когда, лежа в колыбели, они впервые сосали иссохшую материнскую грудь, и до того дня, когда, лежа на смертном одре, они пытались проглотить облатку, которую священник прикладывал к их губам.
После этого, как нетрудно понять, двое бедных детей вправе были рассчитывать на лучшую часть нашего ужина: мы остались голодны, но, по крайней мере, накормили малышей.
Как страшно думать, что на свете существуют несчастные, которым суждено до конца жизни хранить память о единственной в своей жизни сытной трапезе!
После ужина мы занялись поисками ночлега. Сальвадоре нашел для нас какое-то помещение на первом этаже; на его земляном полу, в двух корытах, лежали соломенные тюфяки без простыней: это и были наши постели.
Все это в сочетании с насекомыми, уже покрывавшими нижнюю часть наших брюк и безнаказанно разгуливавшими по стенам, не обещало нам особенно крепкого сна; поэтому мы решили лечь спать как можно позже и отправились с ружьями на плече прогуляться по окрестностям.
Трудно представить себе нечто более приятное, спокойное и безмятежное, чем это безлюдное пространство, воплощение безмолвия и поэзии пустыни; дневной зной уступил место легкому ночному ветерку, который приносил с собой остатки морского аромата, исполненного сладостной свежести; небо расстилалось над нами, словно огромное ярко-синее покрывало, усеянное золотыми блестками; огромные падающие звезды бесшумно пересекали пространство — то в виде стрел, летящих к своей цели, то наподобие огненных шаров, спускающихся с неба на землю. Время от времени какая-нибудь запоздалая цикада принималась стрекотать, внезапно замолкая и тут же снова подавая голос; наконец, светлячки, эти живые звезды, мерцали в темноте, как мимолетные искры, которые взметаются в остывающем очаге, когда по нему ради забавы колотят дети.
Мы вернулись около десяти часов и легли спать не раздеваясь.
Сначала усталость возобладала над всем остальным, и я уснул, но через час проснулся, чувствуя, что мое тело пронзают тысячи булавок; с таким же успехом можно было попытаться спать в пчелином улье. Я пошевелился, изменил положение и принялся ворочаться с боку на бок, но уснуть оказалось невозможно.
Жаден же спал, словно Эпименид: то ли он больше устал, то ли обладал менее обостренной чувствительностью, чем я.
И тут мне вспомнился заполненный соломой сарай, где я отыскал яйца, и он показался мне райским уголком по сравнению с адом, в который я попал. Поскольку ничто не мешало мне воспользоваться этим прибежищем, я взял ружье, лежавшее рядом на матрасе, тихо открыл окно, выбрался наружу, дошел до сарая и растянулся на этой столь вожделенной соломе.
По прошествии примерно десяти минут, когда я стал впадать в то состояние, которое, не становясь еще сном, уже перестает быть явью, мне почудились какие-то голоса, раздававшиеся в нескольких шагах от меня. Еще несколько мгновений я не верил своим ушам и потому старался как можно глубже погрузиться в дремоту, как вдруг шум стал настолько явственным, что я широко открыл глаза и в свете звезд увидел трех мужчин, стоявших возле угла дома. Прежде всего я вознамерился проверить, по-прежнему ли мое ружье лежит у меня под рукой. Убедившись, что оно находится там, где я его положил, я немного успокоился и перевел взгляд на трех незнакомцев.
Поскольку меня скрывала тень от крыши сарая, они не могли меня заметить, в то время как я, напротив, по мере того как мои глаза привыкали к темноте, превосходно их различал. На мужчинах были длинные плащи; один из них держал в руках ружье, а двое остальных были вооружены только палками.
Через несколько минут, в течение которых они неподвижно стояли, тихо разговаривая, один из них, тот, у кого было ружье, подошел к окну, из которого я вылез, приоткрыл ставню и осторожно просунул голову внутрь, заглядывая в комнату. Мы оставили на печи зажженную лампу, и он смог увидеть, что на одном из двух матрасов лежит человек, а другой матрас пуст. Очевидно, это обстоятельство вызвало у мужчины беспокойство, так как он тотчас же вернулся к двум своим спутникам и начал что-то оживленно им говорить. После этого все трое подошли к окну. Я понял, что пришла пора действовать, и, встав на одно колено, взвел оба курка ружья. Поскольку намерения трех негодяев, собиравшихся забраться в полночь в дом через окно, не вызывали никаких сомнений, мое решение было твердым: я вознамерился выстрелить дублетом при первой же их попытке проникнуть в дом, и, если бы даже третьего выстрела не последовало, то Жаден непременно проснулся бы от шума, а у него был карабин.
Но тут окно чердака открылось, и в нем показалась голова Сальвадоре.
Признаться, при виде нашего проводника я подумал было, что он решил взяться за свое прежнее ремесло, и, таким образом, нам пришлось бы иметь дело уже с четырьмя, а не тремя разбойниками. Однако, прежде чем это подозрение успело перерасти в уверенность, послышался голос, властно спрашивавший по-сицилийски:
— Кто вы? Что вам здесь нужно?
— Сальвадоре! — воскликнули разом трое пришельцев.
— Да, Сальвадоре. Подождите, я сейчас спущусь.
Несколько мгновений спустя дверь дома открылась и появился Сальвадоре.
Он направился прямо к трем пришельцам и завязал с ними разговор, который, хотя и велся тихо, тем не менее показался мне весьма оживленным. Минут десять они, по-видимому, о чем-то спорили, причем незнакомцы на чем-то настаивали, а наш проводник решительно возражал. Вскоре трое мужчин отошли на несколько шагов, очевидно, чтобы посовещаться между собой; Сальвадоре остался стоять на прежнем месте, скрестив руки и не спуская с них глаз. Наконец, тот, у кого было ружье, отделился от остальных, снова подошел к Сальвадоре, пожал ему руку и, вернувшись к своим товарищам, удалился вместе с ними. Минут через пять все трое растворились в темноте и в наступившей тишине слышались лишь их шаги по сухой траве.
Сальвадоре еще с четверть часа продолжал стоять на том же месте, в той же позе; затем, убедившись, что ночные гости и в самом деле ушли, он вернулся в дом и закрыл за собой дверь.
Понятно, что сцена, свидетелем которой я стал, отбила у меня, по крайней мере на время, всякое желание спать. Я застыл, как статуя, и в течение получаса неподвижно сидел в этой позе, держа палец на спусковом крючке ружья; по истечении получаса, не видя и не слыша больше ничего подозрительного, я принял несколько более удобное положение.