Около пяти часов мы снова двинулись в путь. Поскольку ущелье, через которое нам предстояло пройти, находилось всего лишь в шести милях от Корлеоне, где нас так отвратительно накормили, мы увидели его приблизительно в четверть седьмого. Это был всего-навсего проход между двумя горами, одна из которых была отвесной, а другая — с довольно крутым склоном, сплошь усеянным камнями, которые скатывались с вершины и во время своего падения останавливались в полнейшем беспорядке. Мы должны были добраться до ущелья ближе к семи — то есть еще при свете дня. Сальвадоре указал на этот проход концом своей палки, а затем, пристально глядя на нас, словно пытаясь оценить, какое впечатление произведет на нас это сообщение, заявил:
— Если и стоит чего-то бояться, то это будет там.
— Что ж, тогда прибавим шагу, — ответил я, — ведь если нам и в самом деле что-то угрожает, то лучше встретить опасность при свете дня, чем дожидаться, когда она застанет нас врасплох в темноте.
— Пошли, — сказал Сальвадоре.
Положив руку на головку передней луки моего седла, он принялся голосом понукать наших мулов, и они пошли рысью.
Мы быстро продвигались вперед. Кама, чтобы не задерживать нас, снова уселся среди багажа и следовал за нами, уцепившись за веревки, которыми были перевязаны вещи. Он слышал кое-что из опасений, высказанных Сальвадоре, и выглядел крайне обеспокоенным. Поскольку у Жаде-на был карабин, а у меня двуствольное ружье, я предложил повару взять пистолеты, чтобы, если понадобится, прийти нам на выручку, но, услышав это предложение, Кама до того перепугался, что едва не свалился с мула. Поэтому Жаден не стал вынимать пистолеты из седельной кобуры.
Примерно в трехстах шагах от прохода Сальвадоре остановил моего мула. Так как этот мул возглавлял шествие, два других мула немедленно последовали его примеру; после этого Сальвадоре, велев нам оставаться там, где мы были, ибо он только что заметил за одной из скал конец ружейного ствола, оставил нас и направился прямо к указанному месту.
Мы решили воспользоваться этой короткой остановкой, чтобы проверить, в порядке ли наше оружие. В каждом из стволов моего ружья было по две сцепленные пули, столько же в карабине Жадена и в его пистолетах. Так как пистолеты были двуствольные, мы могли сделать семь выстрелов; к тому же наши ружья заряжались с казенной части, и потому мы могли перезарядить их достаточно быстро, чтобы в случае необходимости второй выстрел следовал почти сразу же за первым.
Мы смотрели вслед Сальвадоре с неослабным, вполне понятным вниманием. Он двигался быстрым и твердым шагом, не выказывая ни малейших признаков нерешительности; вскоре мы увидели, как из-за угла скалы вышел какой-то человек; Сальвадоре подошел к нему, и оба они, обменявшись несколькими словами, скрылись за скалой.
Минут через десять Сальвадоре появился один и направился к нам. Мы пытались понять издали по выражению его лица, с какими новостями он возвращается, но это было невозможно. Наконец, когда он оказался в нескольких шагах от нас, я не выдержал и спросил:
— Ну что, как дела?
— Как я и предвидел, они не хотят нас пропускать.
— Как! Они не хотят нас пропускать?
— Да, если вы не заплатите им за проход.
— И много ли они требуют?
— О нет! По-моему, всего пять пиастров.
— Ах! — со смехом воскликнул Жаден. — Да ради Бога! Вот разумные люди, и я предпочитаю иметь дело скорее с ними, чем с хозяевами гостиниц.
— Сколько же их там, — спросил я, — что они считают себя вправе облагать нас налогом?
— Их двое.
— Как! Всего двое?
— Да; остальные находятся на дороге из Армианцы в Полицци.
— Что вы на это скажете, Жаден?
— Что ж! Я скажу, что раз их только двое, а нас четверо, то это нам следует взыскать с них пять пиастров.
— Любезный Сальвадоре, — продолжал я, — сделайте одолжение, вернитесь к этим господам и скажите им, что мы предлагаем им не делать резких движений.
— В противном случае, — подхватил Жаден, — я натравлю на них Милорда. Не правда ли, собачка? Ты хочешь скушать грабителя, собачка? А?
Милорд, весьма обрадованный, подпрыгнул два или три раза в знак полного согласия.
— Это ваше последнее слово? — спросил Сальвадоре.
— Последнее.
— Хорошо! Вы правы. Только сойдите на землю и спрячьтесь за мулами, чтобы, если от досады им вдруг захочется выстрелить в вас, вы как можно меньше подставляли себя под удар.
Это был дельный совет, и мы тотчас же ему последовали. Что же касается Сальвадоре, то он, либо полагая, что ему нечего бояться, либо презирая опасность, пошел, насвистывая, впереди, в нескольких шагах от первого мула, в то время как мы шагали позади наших мулов, полностью укрывшись за их спинами.
Издали мы заметили краешек остроконечной шляпы одного из разбойников, показавшийся над скалой, и увидели два ружейных ствола, нацеленные в нашу сторону; однако, хотя от того места, где бандиты засели в засаде, до дороги было не более шестидесяти шагов, все их враждебные действия ограничились этой демонстрацией силы, возможно в равной степени оборонительного и наступательного характера. Минут через десять мы были уже вне досягаемости разбойников.
— Ну, Кама, — сказал я, — поворачиваясь к нашему несчастному, бледному как смерть повару, который бормотал молитвы, в то же время целуя образок с ликом Девы Марии, всегда висевший у него на шее, — что ты теперь думаешь о путешествиях посуху?
— О сударь! — воскликнул Кама. — Честное слово, я предпочитаю море!
— Послушайте, — сказал я Сальвадоре, — вы храбрый человек; вот вам пять пиастров, выпейте за наше здоровье.
Сальвадоре поцеловал нам руки, и мы снова сели на мулов.
Час спустя мы без каких-либо происшествий добрались до постоялого двора в Сан Лоренцо, где нам предстояло переночевать. Нас ждали там отвратительный ужин и столь же отвратительная постель, за которые наутро с нас потребовали четыре пиастра.
Определенно, Жаден был прав: истинными разбойниками были хозяева постоялых дворов, тем более что встречи с ними невозможно было избежать.
СЧАСТЛИВОЕ ПАЛЕРМО
Палермо, которому небо благоприятствует в большей степени, чем Джирдженти, по-прежнему достойно названия, данного ему двадцатью столетиями раньше: в наши дни, как и двадцать веков тому назад, этот город неизменно называют Счастливым Палермо.
В самом деле, если есть на свете город, сочетающий в себе все качества, необходимые для счастья, то это беззаботная дочь финикийцев, которую именуют Palermo Felice[49] и которую древние представляли в виде Венеры, возлежащей в золотой раковине. Построенная между горой Пеллегрино, которая укрывает ее от трамонтаны, и горным хребтом Багерия, который защищает ее от сирокко; расположенная на берегу залива, с которым может соперничать разве что Неаполитанский залив; окруженная зеленым поясом апельсиновых и гранатовых деревьев, а также цитронов, миртов, алоэ и олеандров, которые затеняют ее от солнца и наполняют ее своим благоуханием; наследница сарацин, оставивших ей свои дворцы; норманнов, оставивших ей свои церкви; испанцев, оставивших ей свои серенады, эта счастливица одновременно поэтична, как султанша, привлекательна, как француженка, и сладострастна, как андалуска. Счастье Палермо — это счастье, дарованное Богом, и люди не в состоянии его разрушить. Этот город захватывали римляне, его завоевывали сарацины, им владели норманны, совсем недавно отсюда ушли испанцы, и всем этим разным повелителям, которых пленительная дочь финикийцев, в конце концов, превратила в своих любовников, она дарила одну и ту же улыбку, ибо эта изнеженная куртизанка всегда тратила свои силы на одно лишь бесконечное наслаждение.
Любовь — это главное занятие в Палермо; повсюду в других местах люди живут, работают, мыслят, мечтают, спорят и сражаются: в Палермо же только любят. Город нуждался в небесном покровителе, ибо люди не всегда вспоминают о Боге, и необходим посредник, обращающий к нему свои помыслы вместо нас. Но не подумайте, что город выбрал для этой роли какого-нибудь праведника — угрюмого, ворчливого, требовательного, сурового, морщинистого и противного. Ничего подобного: он сделал своей заступницей девственницу — красивую, молодую и снисходительную, своего рода земной цветок и небесную звезду одновременно. И почему? Да потому, что в любой женщине, какой бы целомудренной, какой бы добродетельной она ни была, всегда есть что-то от Марии Магдалины; потому что любая женщина, даже если она умерла девственной, сумела понять, что такое любовь; потому, наконец, что именно о женщине Господь сказал: