После обеда, который мы сочли поразительно вкусным, нам доложили, что экипаж ждет нас; поскольку у наших парижан тоже была карета, мы, не желая расставаться с ними, разделились. Жаден сел в экипаж вместе с виконтом де Р..., а барон де С... сел вместе со мной.
С бароном де С... не далее как накануне приключилась одна история, слишком типичная, чтобы я не попытался ее рассказать, невзирая на то, что на нашем языке невероятно трудно кое о чем говорить. Представьте себе, впрочем, что вы читаете какую-нибудь занимательную историю из Таллемана де Рео или какой-нибудь эпизод из "Галантных дам" Брантома.
Барон де С... был и философом, и наблюдателем одновременно; он путешествовал в основном для того, чтобы изучать местные нравы в тех странах, какие ему доводилось посещать; таким образом, во всех городах Италии этот человек самым тщательным образом занимался исследованиями данного предмета.
Само собой разумеется, барон де С... совершил поездку по морю из Неаполя в Палермо не для того, чтобы, прибыв на Сицилию, отказаться от своих привычных изысканий. Напротив, эта земля, неведомая прежде барону де С..., сулила ему в этом отношении любопытные новшества, и его обуяло как никогда страстное желание устремиться навстречу открытиям.
Синьор Меркурио, сведущий, как он сам говорил, во всех вопросах философской науки, которой занимался барон де С..., оказался на его пути так же, как и на нашем; однако барон де С..., будучи дальновиднее нас, тотчас же понял, насколько полезным может быть подобный чичероне для любого, кто, подобно ему, жаждал узнать причины и следствия явлений. В тот же день он взял синьора Меркурио на службу.
Барон де С... начинал свои исследования в высших сферах общества, а затем, чтобы не упустить пикантную прелесть противопоставления, перешел к простому народу. И в той, и в другой среде он собрал крайне любопытные сведения и, не желая, чтобы его заметки оставались неполными, за два дня до описываемых событий осведомился у синьора Меркурио, не мог ли бы тот помочь ему получить доступ к среднему классу, именуемому в Италии mezzo ceto. Синьор Меркурио ответил, что нет ничего проще и что уже на следующий день он мог бы свести его с одной весьма словоохотливой дамочкой из этого сословия, беседа с которой была бы в высшей степени поучительной. Нетрудно догадаться, что барон де С... дал согласие.
Итак, накануне вечером синьор Меркурио пришел в назначенный час за нашим героем и отвел его на довольно узкую улочку, к какому-то невзрачному дому; барон, едва увидев этот дом, тотчас отдал должное сообразительности проводника, сразу же нашедшего то, что ему было велено отыскать. Он уже собрался было взяться за шнурок звонка, так ему не терпелось увидеть, соответствует ли внутренняя обстановка дома его внешнему облику, но синьор Меркурио удержал барона за руку и, показав маленький ключик, дал ему понять, что незачем посвящать привратника или слугу в секреты науки. Барон признал справедливость этого высказывания и последовал за проводником, который, шагая впереди по узкой, но чистой лестнице, привел его к какой-то двери и открыл ее, как прежде открыл входную дверь. Затем он прошел через прихожую и, отворив третью дверь, которая вела в столовую, впустил туда барона, сказав, что он сейчас предупредит даму, которой тот желал быть представлен.
Барон, уже не раз оказывавшийся в подобных обстоятельствах, присел, не требуя объяснений. Комната, где он находился, вполне соответствовала всему, что им уже было увидено в этом доме; это была обычная комната с маленьким столом посередине и гравюрами в черных рамках, развешенными по стенам; эти гравюры изображали "Тайную вечерю" Леонардо да Винчи, "Аврору" Гвидо, "Эндимиона" Гверчино и "Вакханку" Карраччи.
В столовую вели две двери, расположенные одна напротив другой.
По прошествии десяти минут барон, начавший скучать, встал и принялся рассматривать гравюры; еще через десять минут он, проявляя уже более сильное нетерпение, стал посматривать то на одну, то на другую из дверей в надежде, что одна или другая вот-вот откроется. Наконец, после того как прошло еще десять минут и ни одна из дверей так и не открылась, он решил, все больше теряя терпение, лично представиться хозяйке, раз уж синьор Меркурио так был настроен его с ней познакомить. Как только барон принял это решение и стал раздумывать, в какую из двух дверей постучать, ему послышался какой-то шум за дверью, находившейся справа. Барон тут же подошел к ней и прислушался: убедившись, что ему эти звуки не почудились, он тихо постучал.
— Войдите, — сказал кто-то за дверью.
Барону показалось, что отозвавшийся голос несколько напоминает своим тембром мужской, но ему уже приходилось замечать, что в Италии сопрано довольно часто встречается у мужчин; поэтому он не придал этому значения и, повернув ключ, открыл дверь.
Перед бароном предстал мужчина тридцати—тридцати двух лет в домашнем халате из бумазеи, сидевший за письменным столом и делавший записи в толстых книгах. Мужчина в халате повернул голову в сторону барона, приподнял очки и посмотрел на него.
— Простите, сударь, — произнес барон, весьма удивившись тому, что он встретил мужчину там, где ожидал встретить женщину, — по-моему, я ошибся.
— Я тоже так думаю, — спокойно ответил мужчина в халате.
— В таком случае, ради Бога извините за беспокойство, — продолжал барон.
— Не стоит извиняться, сударь, — промолвил мужчина в халате.
После этого они раскланялись, барон закрыл дверь, а затем снова принялся разглядывать гравюры.
Минут через пять открылась вторая дверь, и молодая женщина лет двадцати—двадцати двух лет жестом показала барону, что он может войти.
— Простите, сударыня, — вполголоса произнес барон, — но вам, вероятно, известно, что в комнате напротив кто-то есть?
— Конечно, сударь, — ответила женщина, не давая себе труда понизить голос.
— Позвольте спросить, сударыня, — осведомился барон, — кто этот незнакомец?
— Это мой муж, сударь.
— Ваш муж?
— Да.
— Черт возьми!
— Это вызывает у вас неудовольствие?
— Смотря по обстоятельствам.
— Если вы настаиваете, я попрошу его прогуляться по городу; но он работает, и это отвлечет его от дела.
— В сущности, — со смехом произнес барон, — если вы полагаете, что он будет сидеть там, где сейчас находится, то я не вижу в этом ничего страшного.
— О сударь, он не двинется с места.
— В таком случае, — сказал барон, — это другое дело, вы правы: не стоит его беспокоить.
С этими словами барон вошел в спальню к молодой женщине, закрывшей за его спиной дверь. По прошествии двух часов барон вышел оттуда, собрав в высшей степени интересные наблюдения о нравах сицилийской буржуазии, причем, как ему было обещано, никто не потревожил его во время этих исследований. Так что он дал себе слово продолжить их при первой же возможности.
В то время как барон заканчивал рассказывать мне эту историю, мы подошли к Марине.
Марина — это прогулочный бульвар, где катаются в экипажах и ездят верхом, подобно тому как Флора — это место, где гуляют пешеходы. Как во Флоренции и в Мессине, все обитатели Палермо, имеющие экипажи, вынуждены приезжать сюда между шестью и семью часами вечера, чтобы совершать giro[53]; впрочем, это очень приятная повинность: нет ничего более восхитительного, чем эта прогулка по Марине, прилегающей к линии дворцов, — напротив залива, сообщающегося с открытым морем, и под защитой окружающей ее горной цепи. В это время, а именно, с шести часов вечера до двух часов ночи, дует греко, прохладный северо-восточный бриз, приходящий на смену береговому ветру и возвращающий силы всему этому населению, как видно, обреченному спать днем и жить ночью; и тогда Палермо просыпается, начинает дышать и улыбаться. Почти все его обитатели собираются на этой красивой набережной, которую озаряет лишь свет звезд и по которой снуют экипажи, всадники и пешеходы; все эти люди разговаривают, поют и щебечут, словно стая жизнерадостных птиц, дарят друг другу цветы, назначают свидания и обмениваются поцелуями; все они спешат: одни навстречу любви, другие — развлечениям; все здесь живут полнокровной жизнью, не обращая внимания ни на ту половину Европы, которая ему завидует, ни на другую половину Европы, которая его жалеет.