Однако соглашение вскоре было нарушено, причем не по какому-то одному пункту, а по всем его статьям; сначала неаполитанский парламент отказался его утвердить, а вслед за этим, когда австрийцы вошли в Неаполь, кардинал Гравина был назначен главным королевским наместником Сицилии, и 5 апреля 1821 года он обнародовал указ, которым отменялись все преобразования, сделанные на острове после того, как его покинул наследный принц; вслед за тем опять начались бесконечные поборы и стало происходить нечто странное. Мы приведем два-три примера, которые дадут представление о том, как вводят и взимают налоги на Сицилии.
Город Мессина обладал правом собирать муниципальные налоги и из этого дохода выплачивал дополнительную поземельную подать; король присвоил себе это право и при этом потребовал, чтобы город продолжал платить дополнительную подать, хотя у него больше не было источника дохода.
У князя ди Вилла Франка были земли, которые он пустил под рисовые плантации и которые, принося ему 6 000 унций (примерно 72 000 франков) чистого дохода, облагались из этого расчета налогом; однако правительство решило, что орошение полей, необходимое для выращивания этой культуры, наносит вред здоровью местных жителей, и запретило князю ди Вилла Франка продолжать такое использование его земель; князь повиновался и засадил их хлопком и пшеницей, но, поскольку эти культуры были менее прибыльными, чем рис, доход князя снизился с 72 000 до 6 000 франков. Тем не менее князь ди Вилла Франка продолжает платить прежний налог в размере 900 унций, то есть на 3 000 франков больше, чем ему приносит земля.
В 1831 году на Сицилию обрушились тучи саранчи, и землевладельцы вознамерились объединиться, чтобы ее уничтожить; между тем, поскольку на острове запрещены собрания людей, если число их превышает определенную норму, король оповестил местных жителей о том, что он берется уничтожить саранчу при условии введения нового налога. Несмотря на всеобщие протесты, налог был введен. Король не уничтожил саранчу, которая исчезла сама собой, истребив весь урожай, а вот налог остался.
Эти поборы, лишь о наименее значительных из которых мы рассказали, породили глубочайшую ненависть сицилийцев к неаполитанцам — ненависть, превосходящую ту, какую испытывает Ирландия к Англии, Бельгия к Голландии и Португалия к Испании.
Незадолго до нашего прибытия в Палермо эта ненависть повлекла за собой одно странное событие.
Некий неаполитанский солдат, уж не знаю за какое преступление, был приговорен к расстрелу.
Поскольку неаполитанские солдаты не пользуются, особенно в глазах сицилийцев, репутацией храбрецов, сицилийцы ждали дня казни с крайним нетерпением, чтобы посмотреть, как будет умирать неаполитанец.
Неаполитанцы, со своей стороны, испытывали определенную тревогу: этот народ, проявляющий отвагу, как и любой другой, когда какое-нибудь страстное чувство поднимает его дух, не умеет хладнокровно ждать смерти; если бы соотечественник неаполитанцев умер как трус, то сицилийцы стали бы торжествовать и неаполитанцы были бы унижены в его лице. Как видите, положение было серьезным, настолько серьезным, что власти обратились к неаполитанскому королю с письмом, пытаясь добиться смягчения наказания. Однако речь шла о серьезной дисциплинарной провинности, кажется, об оскорблении начальника, а неаполитанский король, хотя и отличается добротой, сурово карает за подобные преступления: поэтому он заявил в ответ, что правосудие должно свершиться.
Неаполитанцы стали совещаться, пытаясь понять, как вести себя в подобных обстоятельствах. Кто-то предложил расстрелять солдата, не выводя его за пределы крепости, но это означало бы обойти препятствие, а не преодолеть его, и подобная тайная смерть без свидетелей, вместо того чтобы положить конец обвинениям, которых все опасались, напротив, неминуемо сделала бы их обоснованными. Было выдвинуто несколько других предложений того же рода; их обсудили и отклонили; совещавшиеся зашли в тупик, из которого не было выхода.
Правда, следует сказать, что несчастный осужденный своим поведением не только усугублял эти опасения, но и превращал их в уверенность. С тех пор как был оглашен приговор, он постоянно плакал, просил пощады и препоручал себя святому Януарию. Было ясно, что придется вести беднягу на место казни силой и что перед казнью он будет дрожать от страха.
День казни откладывали под различными предлогами, но, в конце концов, любая новая отсрочка стала невозможной. Совет собрался в третий раз, по-прежнему пытаясь найти выход, но так ничего и не придумал. Наконец, все вознамерились расходиться, положившись на волю Провидения, как вдруг полковой капеллан, хлопнув себя по лбу, заявил, что он нашел средство, которое все столь долго и столь безуспешно искали.
Все пожелали узнать, что это за средство, но капеллан заявил, что он не скажет никому ни слова, так как успех дела зависит от соблюдения тайны. Тогда у него спросили, надежно ли найденное им средство; капеллан ответил, что ручается за него головой.
Казнь была назначена на следующий день, на десять часов утра. Она должна была состояться между горой Пеллегрино и Кастелламмаре, то есть на равнине, способной вместить весь Палермо.
Вечером капеллан явился в тюрьму. Увидев его, осужденный принялся громко кричать, ибо он понял, что для него настала пора прощаться с этим миром. Но, вместо того чтобы начать готовить солдата к смерти, священник объявил ему, что король помиловал его.
— Меня помиловали?! — вскричал узник, хватая священника за руки. — Меня помиловали?!
— Да, вас помиловали.
— Как! Меня не расстреляют? Как! Я не умру, мне сохранят жизнь? — спрашивал осужденный, не в силах поверить, что это правда.
— Вас помилуют полностью и окончательно, — продолжал священник, — однако его величество выдвинул в назидание другим одно условие.
— Какое? — спросил солдат, побледнев.
— Все приготовления к казни будут происходить, как будто казнь и в самом деле должна состояться. Вы будете исповедоваться сегодня вечером, как будто завтра вам предстоит умереть; за вами придут, как будто вы не получили помилования, и поведут вас к месту казни, как будто собираются расстрелять; наконец, чтобы довести дело до конца и чтобы этот пример оказался в высшей степени поучительным, в вас будут стрелять, но ружья будут заряжены только порохом.
— А верно ли то, что вы мне тут говорите? — спросил осужденный, которому этот спектакль казался, по меньшей мере, ненужным.
— Какой мне смысл вас обманывать? — сказал в ответ священник.
— Это правда, — пробормотал солдат. — Стало быть, святой отец, — продолжал он, — вы говорите, что меня помиловали, и уверяете, что я не умру?
— Я это утверждаю.
— В таком случае, да здравствует король! Да здравствует святой Януарий! Да здравствуют все! — закричал узник и от радости принялся кружиться по камере.
— Что вы делаете, сын мой? Что вы делаете? — воскликнул священник. — Неужели вы забыли, что все сказанное мною должно было храниться в тайне, что мне запретили говорить это вам и важно, чтобы никто, особенно тюремщик, не узнал, что я открыл вам секрет? Встаньте же на колени, словно вас по-прежнему ждет смерть, и начинайте исповедоваться.
Осужденный признал, что слова священника справедливы, встал на колени и исповедался.
Капеллан отпустил ему грехи.
Прежде чем священник ушел, заключенный снова попросил его поручиться, что все сказанное им — правда.
Священник подтвердил это во второй раз, а затем ушел.
Тюремщик, вошедший в камеру вслед за священником, увидел, что узник насвистывает какой-то веселый мотив.
— Ну и ну, — сказал он, — разве вы не знаете, что вас завтра расстреляют?
— Конечно, знаю, — ответил солдат, — но Бог даровал мне возможность как следует исповедаться, и теперь я уверен в спасении своей души.
— О! Это другое дело, — заметил тюремщик. — Вам что-нибудь нужно?
— Я бы не отказался поесть, — сказал солдат.