Наташа перебралась на противоположную сторону, толкнула ближайшее окно (оно бесшумно открылось внутрь), шагнула через подоконник и попала в музейную залу, увешанную зеркалами и картинами. Прошла её насквозь, очутилась на кухне с высоким прокопченным потолком и даже почувствовала запах жареной картошки. Открыла дверцу массивного буфета и вышла сквозь неё на неширокую мраморную лестницу с крутыми узкими ступенями. Перила были сделаны из простого тёмного металла, стены облицованы деревянными плашками, уложенными ёлочкой, наподобие паркета. «Чёрный ход!» – догадалась Наташа.
Ступени пружинили под ногами. Она легко спустилась вниз, открыла дверь на улицу и сразу попала на шумный овощной базар: людей почти не было видно, лишь там и сям мелькали тени или кто-то вдруг появлялся из темноты, прижимая к груди кулёк со свежей клубникой, и тут же пропадал из виду. Кругом гомонили покупатели, звенели невидимыми колокольчиками хитроумные весы или кассовые аппараты, похожие с одного боку на часы с кукушкой, а с другого – на старинный телефонный аппарат. Пройдя базар насквозь, Наташа очутилась на противоположной стороне пассажа. Посмотрела вверх: ну, точно, вон там, вдалеке – знакомый мостик, с которого она пыталась рассмотреть второй и третий этажи. А вот и Рыба!
Он стоял, прижавшись спиной к непрозрачной стене своей мастерской, и на него наступал крючкообразный господин: спина колесом, нос закорючкой, руки как коряги.
Наташа подошла поближе, и часть прозрачной стены, словно узнав её, тут же отъехала в сторону, приглашая войти внутрь.
– А я говорю: что ни налей – теряет вкус, чтоб его ветром унесло! – взмахнул рукой-корягой крючкообразный.
– А я повторяю – это невозможно. Моя чашка тут ни при чём. Скорее всего, у вас онемение вкусовых рецепторов. Обратитесь к врачу.
– Я к своему брату обращусь. Он приближенный императора. Выкинуть тебя из столицы ему ничего не стоит.
Крючкообразный господин едва держался на ногах: видимо, он действительно не чувствовал вкуса того, что пьёт, и перепутал утренний кофе с какой-нибудь местной разновидностью особо крепкого напитка. Рыба пытался его успокоить, но каждая новая здравая мысль только раззадоривала обидчика. Его обвинения были несправедливы – он сам это знал, и оттого злился ещё сильнее. А Рыба ничего не мог с ним поделать – от этого крючкообразный чувствовал себя ещё более безнаказанно.
И тогда Наташа заорала. В этом сне не нужно было ничего доказывать, нужно было просто голосить. Громкий крик, на одной ноте, переходящий в визг, в ультразвук, заполнил собой всю столицу Просвещенной Империи, все окрестности, вплоть до границ, к которым в ужасе жались безродные жители окраин.
– Извините, – опустил голову обидчик. – Конечно, я был не прав.
И ушел, уменьшаясь с каждым шагом. Наташа проследила за ним взглядом – он совсем слился с землёй, не дойдя до конца пассажа.
– Спасибо, – сказал Рыба таким тоном, словно Наташа вовремя подала ему нужный инструмент.
Больше к этому не возвращались.
Рыба обнял Наташу и прижал к себе. У них снова была одна кожа на двоих – ничего не изменилось, и вряд ли изменится. Зря боялась.
Мгновение – и Рыба уже сидит за столом, руки пляшут над бесформенной массой, которая вскоре станет сверкающим шедевром с маленьким огоньком на дне, и говорит, говорит, говорит.
– Вчера перед работой я обошел трёх мастеров. Хотел заказать среднее покрывало, но за то время, пока мы не виделись, мастера стали ещё искуснее. Они делают такие покрывала, что невозможно отвести глаз. У меня просто не хватило денег.
– А сделать покрывало подешевле и попроще они не могут?
– Но кто согласится делать меньше того, на что он способен?
– Это же твои собратья. Могут войти в положение.
– Это же мои собратья. Я не могу предложить им такое. Слишком хорошо понимаю их. Вчера задержался в мастерской, сделал четыре чашки вместо трёх. И всю ночь маялся – не мог попасть к вам, в жесткий мир.
Наташе стало стыдно: она решила, что Рыба забыл её, а он устал на работе, как часто уставала она сама.
– Ты сказал – «жесткий мир»? – переспросила она.
– Не обиделась?
– Да нет. Наш мир действительно того… жестковат с непривычки.
– Так я называю его про себя. Всегда, прежде чем попасть к тебе, я оказываюсь в каком-то контейнере. Или гробу. Потом стены разъезжаются в разные стороны – и я выхожу. Сегодня я всю ночь провёл внутри этого… сооружения. К тому же, в нём было темно.