– Хотел бы я знать, в каком мире останется душа наших отношений. – задумчиво произнёс Рыба.
– Почему – «останется»? – удивилась Наташа. – Что за пессимизм?
– Но ведь однажды – может быть, очень нескоро – мы умрём. И душа наших отношений будет искать воплощения.
– Брр. У вас же, вроде бы, нет никакой религии, кроме той, что художники – суть шаманы.
– Шаманы?
– В нашем мире ваших художников иногда называют шаманами. То есть наших тех, кто как ваши художники. Неважно. Так значит, вы тоже верите в души? И у вас есть свои на этот счёт теории? Или это какая-нибудь эзотерика с другого континента? Что такое для вас – душа отношений? Может быть, у нас тоже такое есть, только называется иначе.
– Душа отношений – в любом мире душа отношений. Представь, что два человека начинают общаться как-то особенно ярко – любить, уважать, ненавидеть, поклоняться. Не важен градус, не имеет значения направление. Важна взаимная избранность. И в тот момент, когда двое выделяют друг друга из толпы – зарождается душа отношений. И пока отношения живы – душа растёт и наполняется силами. Даже у отношений двух государств может быть своя душа. И у отношений двух групп людей. Но любые отношения однажды заканчиваются.
– И душа умирает?
– Нет. Душа готова воплотиться. Воплотиться в младенца.
– Значит, сначала появляется душа, а когда умирают те, кто её породил – она рождается уже у других людей, в виде ребёнка?
– Ну, если грубо вырубать из камня – то да, именно так.
– А когда человек умирает, куда воплощается его душа? В нового человека?
– Этого никто не знает. Может быть, она уходит в другой мир. Или воплощается в дерево.
– А как же жизнь после смерти? В хрупком мире никто в неё не верит?
– Есть много сказок про оживших мертвецов. Это выдумки, созданные рассказчиками-мастерами для увеселения. Они развлекают, но не рассказывают о том, что есть на самом деле.
– Жутковато жить, если после смерти тебя ожидает неизвестность. Мне больше нравится верить в переселение душ.
– Во что бы ты ни верила – ты не можешь этого знать наверняка. А значит, тебя всё равно ожидает неизвестность, – ответил Рыба.
С залива налетел порыв ветра, вероломный и внезапный. Пронёсся, как сверхзвуковой самолёт, вырвал с корнем синие ромашки, разметал горку расписных подушек, сушившихся на солнце, сорвал с Наташи шляпу, зашвырнул её далеко от набережной – и снова всё стихло.
– Бежим за ней, скорее! – крикнула Наташа.
– Так ветром же унесло, – отвечал Рыба, не трогаясь с места.
– Ну так я и говорю – бежим!
– Забудь. То, что уносит ветер, надо забыть.
И про шляпу больше не вспоминали. При следующей встрече Рыба подарил Наташе новую.
Сильный ветер был в хрупком мире редкостью. Чуть позже Наташа заметит, что с ветром здесь не состязаются, не спорят, не мерятся силами. Если что-то сделал ветер – значит, такова его воля.
Теперь прояснился смысл выражения «Чтоб тебя ветром унесло». Всё, что уносил ветер – забывали. И когда ветер уносился прочь – забывали и о нём тоже.
Галерея, в которой был намечен показ картины, оказалась небольшим скромно украшенным зданием с высокими куполообразными потолками. Оно чем-то походило на католический храм – обнаружились даже деревянные скамеечки для прихожан. Наташа поискала глазами орган – но он был задёрнут занавесью из небеленого холста, не разукрашенного даже какими-нибудь дешевыми стразами.
Все, кому повезло достать билеты на премьеру, приехали заранее и, должно быть, расселись по своим местам. Наташа видела тени, слышала обрывки разговоров, даже различала некоторых людей – немногих. Наверное, большинство из тех, кто пришел сюда, думают о картине, а не о том, как показать свои наряды.
– С-садись, – прошептал Рыба. Он очень волновался. И все тоже очень волновались. Это был первый показ работы, которую художник создавал двадцать лет. Последняя его картина до сих пор остаётся непревзойдённым шедевром.
«Интересно, – подумала Наташа, – что в наше время можно рисовать двадцать лет? Это же не “Явление Христа народу”. И каково это – каждый день, двадцать лет подряд, вставать, идти делать что-то одно? Одно и то же? Какое же это творчество? Это рутина, станок почище любого другого. Ведь уже вписался в это, и нельзя уйти. И каким уверенным надо быть. А вдруг ты двадцать лет подряд делал не шедевр, а фуфло?»