Видимо, скандал не прошёл бесследно для самого Трелехова. После столкновения с секретарём он заперся в своём кабинете и не выходил оттуда. Сначала этого не заметили, успокаивая Валентину Ивановну, затем не обратили внимания, так как и раньше не часто видели Трелехова. Но наступил вечер следующего дня, а руководитель по-прежнему не появлялся и вообще не проявлял признаков жизни. В конце концов, могли быть у человека свои причины вспылить, подумала верная секретарь и, проглотив обиду, робко постучала в закрытую дверь, чтобы поинтересоваться, всё ли хорошо. В ответ раздался какой-то недовольный и, как показалось Валентине Ивановне, животный рык. В тот день решили больше не беспокоить Трелехова и ежедневные покупки оставили на столике перед дверью кабинета. Утром с каким-то облегчением заметили их пропажу. Так продолжалось несколько дней, оставляемые покупки к утру исчезали, подобно тому как исчезают с алтаря жертвоприношения, припасённые первобытным племенем для капризного божества. Тем временем дела на предприятии шли всё хуже, и это было бы ещё половиной беды, но отчёты в управляющую кампанию не поступали, и бесконечно так продолжаться не могло.
Наше появление на предприятии совпало с моментом, когда взволнованный коллектив решил писать докладную в Москву о происходящих странных событиях. Валентина Ивановна вспоминает, как к главному входу подкатила наша чёрная Audi с затонированными стёклами. Из неё вышел солидный человек в светлом костюме, первое время неуверенно осмотревшийся по сторонам, а затем, резко выдохнув, решительно прошедший внутрь. Это был директор нашей управляющей кампании, привезший меня знакомиться с сотрудниками. Я робко следовал за ним, он же бодро поднялся на второй этаж, когда моя новая знакомая почти выбежала нам навстречу с противоположного конца коридора. Жалко было видеть эту женщину, которая нервно заламывала руки и не могла проронить не слова. Наконец, Валентина Ивановна бросилась на грудь директора и заплакала. Потребовалось немалое время, чтобы успокоить её, после чего она согласилась проводить нас. Мы шли к кабинету Трелехова в какой-то оглушающей тишине, разрываемой только стуком каблуков, отражающимся эхом от мрачных стен. Предприятие будто вымерло, и на протяжении этих нескольких десятков секунд, я не заметил ни одного сотрудника. Достигнув двери кабинета, мы скоро выяснили, что открыть её нет никакой возможности, так как ключ был вставлен с обратной стороны. Изнутри доносились то какое-то сопение, отдалённо напоминающее поросячье хрюканье, то чавканье и постанывание голодного пса, расправляющегося с бараньей ногой. Становилось очевидным, что придётся взломать кабинет. Пока разворачивались описываемые события, испуганный народ вылез из своих нор и начал робко и бессловесно скапливаться за нашими спинами. Когда позвали плотника, и дверь поддалась, толпа, подхватив нас, бурной рекой влилась в слабоосвещённый кабинет Трелехова, но тут же отпрянула обратно, расплёскиваясь в стороны к окнам и стенам. Все в ужасе смотрели на открывшуюся картину: наиболее впечатлительные женщины начали рыдать, и даже некоторые мужчины несколько раз перекрестились. За своим столом в когда-то белой, а теперь засаленной и помятой, расстёгнутой до пупа рубахе, всклокоченный и небритый сидел Трелехов и, не обращая внимания на присутствующих, причмокивая, обсасывал спички и запивал их коньяком. На заднем плане вдоль стен стояли шкафы с раскрытыми и кое-где оторванными дверцами, а на полках в беспорядке валялись груды растерзанных спичечных блоков.