Растерянность и шок овладели всеми. Уничтоженный увиденным, не помню, как я покинул этот ужасный кабинет, как в смирительной рубашке увозили Трелехова, как он кричал, что поставит всех «на попа» и требовал созвать общее собрание предприятия, как уехал директор, в спешке пожав мне руку и пожелав удачи, как молчаливо расходился коллектив. Очнулся я сидящим за столом для совещаний, около меня суетилась Валентина Ивановна, и, протянув мне стакан с каким-то тошнотворным снадобьем, сама залпом опустошила другой.
- Вас как зовут? - спросила она, глядя мне в глаза.
Я назвался, и Валентина Ивановна представилась в ответ. Так мы познакомились, после чего она мне в красках поведала всю историю Трелехова на этом предприятии. Она рассказывала мне долго, всё более успокаиваясь, как будто облегчая в процессе свою добрую душу. Я слушал её и слушал, не перебивая, не задавая вопросов, одновременно воскрешая увиденную страшную картину. Звериный вид руководителя никак не соответствовал образу того человека, знакомого мне по нескольким случайным встречам ранее. Я старался припомнить, как давно мы могли видеться, и мне это не удавалось. Возникший образ абсолютно отрешённого существа заставлял меня задуматься о том, как давно произошла с ним эта роковая перемена. В моем сознании никак не могла уложиться мысль, что настолько больной человек мог управлять предприятием, принимать решения, и ни руководство, ни коллеги не замечали состояния Трелехова. Должно быть, одних устраивала лояльность подчинённого и безропотная готовность выполнять любые поручения, другие боялись возразить и брали под козырёк указания сумасшедшего. Решив так, я размышлял над тем, чем мы в сущности лучше этого несчастного, руководимого больным сознанием, если мы в трезвом уме готовы мириться с любым идиотизмом юродствующих подчинённых или самодуров от власти, предать и сжечь себя, потерять самоуважение, позволить высосать нас без остатка. Я пытался понять, где находится тот предел человеческого терпения, который может заставить людей опомниться, размышлял об этом, придумывая всевозможные объяснения случившегося и тут же сам отвергая их, как недостойные цивилизованного общества, бесконечно задавал себе одни и те же вопросы, искал удовлетворившие бы меня ответы и… Никак не мог их найти.
Конец