Врачи как будто застыли на стульях. Никто не решался шелохнуться.
А Зураб Торадзе словно забыл о их существовании. Он сидел неподвижно, стараясь ни о чем не думать, чтобы дать отдых голове.
Вдруг зазвонил телефон. Четыре пары глаз, как пули, вонзились в белый аппарат. Только Торадзе пребывал в неподвижности.
Врачи растерялись — что делать, как поступить, снять трубку и протянуть начальнику или ответить самим? А может быть, положить ее рядом с аппаратом?
А телефон звонил и звонил. Каждый звонок заставлял всех вздрагивать.
Наконец телефон умолк.
Прошло еще несколько минут, несколько напряженных и отягощенных молчанием минут.
— Гия! — произнес вдруг главный врач, не поднимая головы.
— Слушаю, батоно Зураб!
— Надзор за академиком на вашей ответственности. С сегодняшнего дня всем, включая его супругу, отказано в посещении. А чтобы не пугать ее и близких друзей, причина должна быть сравнительно простой. Скажем, поднялось давление.
— Ясно, батоно Зураб.
— Сегодня в семь вечера всем быть в моем кабинете. Вам, надо думать, понятно, кому всем?
Врачи согласно закивали.
— Психологическая подготовка и тренаж у вас в порядке, но с сегодняшнего дня настраивайтесь на операцию. Вы, вероятно, слушали наш разговор. Я твердо верю, что сегодня в девять вечера Давид Георгадзе даст согласие на операцию. До великого шага остается несколько дней.
Главный врач поднял голову и оглядел единомышленников:
— Не испугались?
— Наоборот, батоно Зураб! — возразил Гия.
Остальные просто улыбнулись в ответ.
— В таком случае прошу вас удалиться и ненадолго оставить меня одного!
Все поднялись и на цыпочках вышли из кабинета.
Зураб Торадзе посмотрел на пульт управления и нажал зеленую кнопку. Медленно, с еле слышным шорохом раздвинулась стена. Главный врач выключил свет и прошелся взглядом по телеэкранам. Все было так, как он ожидал. Торадзе заранее знал, что напряженная беседа обернется определенной нервной нагрузкой для больного, которая, впрочем, не перерастет в существенные изменения организма. Предположение опытного врача подтвердилось, Давид Георгадзе сравнительно легко перенес большой эмоциональный и психологический стресс.
Зураб Торадзе выключил аппаратуру и взглянул на часы. Ровно одиннадцать. До окончательного решения академика оставалось десять часов.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
— Вы счастливы? — неожиданно спросила академика молоденькая журналистка.
— Неужели грузинских читателей интересуют даже такие подробности? — улыбнулся Давид Георгадзе.
— Представьте себе, интересуют, — девушка пригладила волосы, — когда личность популярна, штрихи ее жизни, отдельные детали и нюансы придают творческому портрету ученого более законченный вид.
Академик внимательно посмотрел на собеседницу, пытаясь понять, сию минуту родилась в ее головке эта ходульная фраза или, подхваченная еще в годы учебы в университетской аудитории, заученным предложением вылетела на божий свет.
Девушка, приложив ручку к губам, не сводила с академика испытующего взгляда.
— Мне представляется, что я счастлив. Видимо, потому, что я никогда не был несчастлив и, откровенно говоря, никогда не задумывался над подобным вопросом. Наверное, вечно не хватало времени. Или оттого, что пе смотрел на жизнь с философской точки зрения и не анализировал пройденные годы. Разумеется, я счастлив. У меня прекрасная лаборатория и превосходные условия для работы. Много, очень много радости приносили мне мои исследования и открытия. Что еще нужно ученому?
Давид Георгадзе закрыл глаза.
«Что еще нужно ученому?
Что еще нужно…»
Он никак не мог избавиться от этой назойливой фразы. И из головы не выходило лицо девушки-журналистки, посетившей его около полугода назад, чтобы взять интервью.
«Что еще нужно ученому?
Многое, очень многое.
Где сейчас мой сын? Где он скрывается? Может быть, его задержала милиция, а от меня утаивают? Сколь счастлива была моя жена, моя Ана. Как она вечно благодарила бога за доброту и покровительство. А теперь… Взорванной скалой рухнула ее жизнь. Потеряла единственного сына Дато. Потеряла мужа.