В кафе «Иверия» Давид Георгадзе никогда раньше не был. В вестибюле он растерялся. Глаза забегали по сторонам. Он не знал, куда идти теперь, и решил пропустить девушку вперед. Лали смело направилась к винтовой лестнице. Рамаз по пятам следовал за ней. Они еще не успели подняться, как девушка вытянула шею, вглядываясь в прогал между перилами.
— Наш столик свободен! — радостно сообщила она, почти бегом преодолевая последние ступеньки.
«Ага, тут, оказывается, есть наш, в частности мой, любимый столик», — улыбнулся в душе Коринтели и оглядел зал. В глаза сразу бросилось, что за столиками находилась одна молодежь. Все почему-то смеялись, громко разговаривали. Пелена табачного дыма висела в воздухе.
Рамаз механически достал из кармана пачку сигарет.
— Ты что, на «Космос» перешел? — поразилась Лали.
— А что я должен курить? — смутился Коринтели.
— Ты же два года кроме «Винстона» ничего не признавал!
— Ты права, но утром я искурил последние. Что поделаешь, закончились. Ходить мне не разрешали. Завтра, наверное, принесут.
— В больнице ты, я вижу, и от вежливости отвык.
— Почему это?
— Дай мне сигарету.
— Извини. Пока мне надо все прощать. Я же говорил тебе, что потерял память. Со временем, наверное, все восстановится, — с горькой улыбкой ответил Коринтели, протягивая девушке пачку.
«Значит, „Винстон“! Гигант, Рамаз Коринтели! Интересно, что еще я особенно любил?»
— Видишь Гоги? — указала Лали на противоположный угол.
— Какого Гоги?
— Нашего, Челидзе; делает вид, будто не замечает нас. Разошелся с женой, а теперь липнет к этому мешку с сеном.
— Что будете заказывать? — Уставшая за день от галдежа, дыма и работы официантка оперлась о столик, перенеся тяжесть тела на левую ногу, чтобы дать немного отдохнуть правой.
«Не попасть бы снова впросак!» — подумал Рамаз и вопросительно посмотрел на девушку.
— Ты же шампанское любишь. Его и выпьем.
— А из еды?
— Какая в кафе еда? Пусть принесет закуски и пирожки с мясом.
Официантка ушла.
«Итак, шампанское и „Винстон!“»
— Вон Резо с Наной идут! — заблестели глаза у Лали.
— Какие Резо с Наной?
— Резо Донадзе и его Нана, фамилии не помню.
Рамаз оглядел поднимающуюся по лестнице парочку.
— Не показывай ему, что ты обижен.
— А на что я обижен? — встревожился Коринтели.
— Не помнишь, что в тот день вышло?
— Не помню.
Рамаз снова посмотрел на парочку. Обняв девушку, Резо искал взглядом свободный столик.
Кто-то в знак приветствия замахал им. Кое-кто поднялся, приглашая их к столу.
Резо приветствовал всех поднятием руки. В зале уже не было свободных столиков. Ему не хотелось уходить, но и не мог решить, за каким столиком устроиться. Отовсюду ему махали, приглашая к себе.
Вдруг поднялся какой-то приземистый толстяк, подошел к Резо, протянул ему руку:
— Пожалуйста к нам! — Произнося эти слова, он смотрел на девушку, и по круглому щекастому лицу его можно было прочесть: этот колобок уверен, что ему не откажут.
Резо и Нана молча направились к его столику.
Рамаз понял, что сидящие в кафе были тут завсегдатаями и прекрасно знали друг друга.
— Как я счастлива, что снова сижу рядом с тобой! — услышал он голос Лали.
Официантка проворно накрыла на стол.
Лали сняла жакет и повесила на спинку стула. Рамаз наполнил бокалы шампанским.
Девушка подняла бокал — «За нас!» — улыбнулась, подмигнула и красиво поднесла его к губам.
Ее загорелая шоколадная грудь, красивые крепкие руки ослепляли Рамаза. А белая полоска платья, ниже которой скрывались под платьем молочно-белые груди, сводила с ума. Он не видел открытую спину девушки, но чувствовал, как гладка блестящая коричневая кожа. Он быстро осушил бокал. Ему хотелось подавить забытую за давностью лет, охватившую его сейчас блаженную дрожь. Он налил себе еще.
— Ты что не пьешь?
В ответ девушка отпила половину бокала и поставила его на столик. Рамаз наполнил его до краев.
После третьего бокала он почувствовал, что опьянел. Вино шутя справлялось с отвыкшим от алкоголя и ослабленным болезнью организмом. Он больше не владел собой. Лучи, бьющие из его разгоревшихся глаз, бесцеремонно ласкали шоколадное тело. Соблазнительно блестели белая полоска и ложбинка между грудями. У него было одно желание — дотянуться руками до застежек, оборвать их и жадно припасть губами к белым холмикам, резко выделяющимся на загорелом теле.