Он вышел из спальни и прошел в гостиную, где источником света были три лампы, одна из которых стояла на полу. Невзоров включил каждую из ламп, но освещение показалось ему тусклым. Ощущение скудности обстановки усилилось у него: коричнегого цвета столик, большой и приземистый, с покрытием из дымчатого стекла и фляжкой с шариками в центре; длинный черный стол, заваленный книгами, очевидно, учебными заданиями; этажерка, пыльные полки которой были завалены всякой всячиной: бумагами, использованными и неиспользованными шприцами с иглами и без, болтающимся стетоскопом, наполовину пустой пачкой сигарет, мелочью, расческой, кофейной кружкой. Два венских стула стояли по одну сторону кофейного столика напротив небольшого диванчика, обтянутого черной кожей. Вот и все.
Невзоров ожидал увидеть сложную стереосистему и сотни компакт-дисков, но их там не оказалось. Здесь не было ни ваз, ни растений, ни сувениров-тех мелочей, которыми люди окружают себя, чтобы дом стал продолжением их личности. За исключением картин Гойи. Две самые большие стены в комнате снова были украшены работами угрюмого испанского художника. На стене слева, повернувшись лицом к окну, Алексей узнал 'Собаку', во многих отношениях одну из самых странных работ Гойи, изображающую маленькую собачью голову, смотрящую вверх из нижнего левого угла картины. Остальная часть серо-черной картины была пуста, за исключением неясного темного участка в правом верхнем углу, который давал Невзорову ощущение, что собака смотрит поверх края земли в пустой космос. Эта картина была предметом постоянных спекуляций со стороны экспертов Гойи. Сам художник не оставил никаких следов. Другая стена была заполнена жуткой гравюрой под названием "Наду". На ней был изображен разлагающийся труп, опускающийся обратно в могилу, из которой он поднялся после того, как написал испанское слово, означающее "ничего" в пыли костлявым пальцем. Это было произведение глубокой безнадежности.
Алексей попятился к входной двери и оглядел общую мрачноватую сцену резиденции Роберта. Он видел жилые помещения многих убийц, и хотя каждое из них в целом отражало экономическое положение его обитателя, в каждом случае они были ничем не примечательны. В принципе, это можно было точно описать как "логово". От этих тусклых комнат исходило странное ощущение, можно даже сказать, настоящая вибрирующая аура занимавшего их разума. Невзорову казалось невероятным, что Роберт Гимаев спит, работает и видит сны здесь. Это была не та среда, которую можно было бы простить за ошибочный дурной вкус. Нет, ему показалось, что все было тщательно продумано. Это было обставлено им намеренно для того, чтобы подпитывать свой разум его же собственными мутациями, чтобы они жили друг в друге в состоянии психического каннибализма.